Бычье сердце

«Не было печали, просто уходило лето…»

(Рольф Соха и Джон О’Брайен-Докер. «Баккара».
Русский текст Владимира Лугового. «Весёлые ребята»)


Дозревающее затишье в августовском саду. Под полуденным, потрудившемся с утра и перегревшимся солнцем - наливающиеся спелостью яблоки; медовые груши, сами собой шлёпающиеся в траву с томным чавканьем; кряхтящая под тяжестью сока винограда лоза; поражающие своими размерами помидоры – в два мужских кулака, а цветом – местами ярко-розовой, местами фиолетовой, сизой с прозеленью, избитой в кровь морды пожилого соседа, заглядывающего к Пал Палычу через забор в поисках закуски к похмелью.

- Что ищешь, Фёдорыч? – спрашивает хозяин.

- Огурца! – честно признаётся сосед.

- Так огурцы в парнике.

- Нет там ничего приличного уже… Я с утра смотрел: маленькие все, залупоныши…

- Дубина ты неотёсанная, это же корнишоны… А что помидоры не рвёшь? Гляди какие! – и Пал Палыч поднимает томат, едва обхватив его пальцами левой руки, вторая его рука упирается в ручку на костыле, который помогает сохранять равновесие при наклоне. У Палыча сломана стопа, он на больничном: бетонная крышка канализационного колодца, падая, повредила ему край рабочей конечности и заставила вторую неделю ковылять не на завод, а из дома в сад и обратно. – «Бычье сердце», едрён батон! Одного на бутылку самогонки хватит закусить!

- Куда мне такую красоту съесть? - скромно отворачивается грустный сосед от своего томатного близнеца. - Да у меня и четвертинка всего. У Любки занял. Выгоню свою – ей отдам… А помидорами-то тебе отдавать всё равно нечем… Ты мне лучше яблочка покислее и покрепче дай, вон того, Северного Синапу… Прежней хозяйке его не жалко было, земля ей пухом…

Фёдорыч показывает на дерево пальцем.

- Так они к октябрю только вызреют! –слабо сопротивляется Палыч, но бредёт к дереву, путаясь костылем в траве, и срывает два яйцеобразных, зеленеющих плода.
Протягивает их соседу.

- Каменные. Не разгрызёшь, поди! Зубы последние сточишь.

- Ножичком покрошу… - шипит Фёдорыч, принимая яблочки. Отворачивается. Мнётся у забора в поисках причины зайти через калитку, но четвертинки и самому мало, а Палычу за закусь придётся хоть полглотка да налить.

Пал Палыч понимающе вздыхает и говорит:

- Ты один, что ли? Баба Люба на дежурстве? Давай ко мне. Всё равно я не пью, на больничном. А в баньке прохладно… Посидим. Я зверобою заварил, чокнусь с тобой по старой дружбе. А?

Фёдорыч криво улыбается. Его одолевают сомнения, но он точно знает, что у Палыча осталось прошлогоднее вино, и – чем чёрт не шутит? – может, и нальёт стакан по-соседски.

- Так-таки не зайдёшь? – пытает его Палыч и сам себе отвечает с обидным равнодушием. – Значит, нет… Ну, я тоже уговаривать не буду. Мне перед бабой Любой в очередной раз оправдываться ни к чему. Не я тебя спаиваю. Сам хорош!.. Где морду-то набили?

- У магазина… Пацаны… - незаметно оживился Фёдорыч, видя, что разговор вроде завязывается, и опять повис на заборе, сунув яблоки в карман.

- Конфликт поколений? – пытался уточнить повеселевший Пал Палыч. – На какой почве? На чернозёмной?

- На идейной.

- И в чём разошлись? В тактике или стратегии партий?

- Во всём… Они закурить попросили, а я же не курю. Астма у меня – все знают… Инвалидность… Откуда у меня деньги?

- Так они и денег просили?

- Да я точно не помню… - поморщился сосед. – Во вторник ещё они мне два червонца сунули и попросили водки купить, они ж малолетки ещё… Я купил. Они выпили и мне дали глотнуть. В среду договорились, как я пенсию получу, тоже им глотнуть дам.

- И дал? Малолеткам?!

- Дал. Договор дороже денег… А они мне шмали в косячок завернули и дали затянуться. Ну, меня и развезло…

- И пенсию, конечно, всю из кармана вытащили… Правильно я предполагаю?

- Не всю… Я в четверг пришёл к магазину, чтобы разобраться. А они говорят, что я им должен. И цыгана какого-то привели на разборки: показывают на меня – вот, мол, это я у них шмаль отобрал. А я и не при делах совсем…

- Так-так… - заинтересовался Палыч. – Ну и…

- Ну и… Сбили с ног и отделали, как вора какого-нибудь… А цыган рядом постоял, посмотрел, заставил их карманы у меня вывернуть и все деньги себе забрал.

- Все? Два дня назад получается? А вчера тебя кто отделал?

- Они же… Иди, говорят, водку покупай… Я и купил… Ну, и в магазине прямо своё отглотнул, немного совсем, чтобы незаметно: знал, что на улице эти фашисты могут и не дать попробовать даже. А кто-то в окно увидел… И - понеслась коза по кочкам!

Фёдорыч осторожно потрогал голову. Глупо улыбнулся чему-то своему:

- Башку показать, как отделали? Вот уж лупят, так лупят эти футболисты – не стесняются. Лет по тринадцати, пионеры ещё, младше внучки моей… Но удары, как у Марадоны… Только таких трогать нельзя, сразу посадят. Мне участковый подсказал. А они этим, ясен пень, и пользуются…

- Убить тебя мало! – в сердцах срывается у Пал Палыча. – И скалится ещё… Тьфу!.. Ты это… Не ходи больше к магазину. Понял?

- А куда ещё мне ходить-то? – неподдельно удивился Фёдорыч.

- Дома сиди. Радио слушай. Там тебе депутаты всё про твою жизнь расскажут. А сам, как выпьешь, подумай, зачем живёшь… Ты на выборы-то ходил в июне? За Ельцина голосовал?

- И что?

- Демократия теперь у нас, Фёдорыч, наступила. Любого можно бить по роже. Слыхал? За что боролись, на то и напоролись. Теперь, что пионер, что пенсионер, все в равных правах. Кроме депутатов. И президентов… Ты из партии-то ещё не вышел?

- А зачем?

- Так, говорят, что всем партийным пенсию запретят выдавать за август. Они же теперь взносов не платят. Да и за грехи бывшие… За ГКЧП…

- Шутишь? – насторожился Палыч. – Я же пролетариат. Гегемон. Я сорок лет на экскаваторе отработал. Ударник труда.

- Вот то-то, что «ударник»! По бутылке! Таких, как ты, идейных алкашей, первыми и отсеют. Видишь, даже детей против вас настраивают… Погоди, они ещё и домой к тебе придут, и последнее отнимут… У них, евреев, программа такая. Масонская. Сгубить Россию под корень и Крым туркам вернуть… Слышал, что татар в Крым возвращают?

- Да пусть подавятся! – расхорохорился Фёдорыч. – А мы по Израилю атомной бомбой залепим и – поминай, как звали!

- Ой-и-ёй! Залепил один такой! У них у самих бомба есть. И – что ж тогда? Конец света из-за вашего коммунизма устраивать? Чтобы всем поровну смертушки досталось? «Весь мир насилья мы разрушим»? До основанья, как поётся, а затем передохнем все?.. Вот ты, Фёдорыч, готов ради своей идеи помереть?! А?

- А чего готовиться? Я и так сдыхаю потихоньку…  Ну, прощевай, хлопочи здесь по хозяйству… Я, если сейчас не приму, Палыч, так точно подохну… Ты, уважаемый, вдвое меня младше, тебе этого не понять… А за яблочки спасибо.

Его спелая рожа исчезает за забором. Через минуту со стороны его участка раздаётся треск кустов и мат: так жестоко Фёдорыч не обзывает никого, кроме своей жены, Любы, дежурной по железнодорожному переезду, сорок лет отсутствующей дома каждые сутки через двое. На это время она так ловко прячет от мужа спиртное, что иногда, возвращаясь с работы, и сама не может его найти. После такого летом Фёдорыч обычно колотит посуду или окна, а зимой выходит на снег и сжигает публично женино бельё: от бледных бюстгальтеров с чашечками размером в ушанку до синих штанов с начёсом, которые послужили бы ещё долго в качестве половой тряпки в любом приличном доме.

«Сейчас вернётся», - предполагает Палыч и оказывается прав: Фёдорыч уже смело проходит через его калитку и, молча остановившись напротив, вопросительно и умоляюще застывает перед ним в театральной позе – вот такая вот жена-сука! Спрятала и – что теперь делать? У тебя есть что налить? 

И ведь есть чего налить у Пал Палыча, куда от соседа спрятать правду? Лгать Пал Палычу не к чему. Только стеклянные бутыли с вином стоят в погребе, а то вино, что было в доме, в трехлитровой посуде, выпили вчера зашедшие вчера на огонек друзья по работе, именно те, которые ему крышку колодца на ногу уронили. Но это, как оказалось, не его уже личное дело…

Производственная травма касалась их всех. Тут вопрос стоял остро: вплоть до лишения тринадцатой зарплаты, летнего отпуска и перевода начальника смены в мастера месяца эдак на три. Обсуждали долго. Несколько раз спускались в погреб. У каждого из посетителей были свои причины, чтобы дело замять на корню: у кого-то мать болела, кто-то разводился, кому-то машину надо было покупать, а здесь очередь могут отодвинуть из-за какой-то глупости. В общем, уговорили Палыча взять всю вину на себя. Мол, сам колодец открывал. Сам себе на ногу крышку уронил. Никто его туда не посылал и вообще делать ему там было нечего. А товарищи, спасители, его только в травмпункт отнесли, когда услышали издалека душераздирающий крик.

При слове «душераздирающий» Пал Палыч передёрнул плечами, ясно вспомнив о боли, которая резанула по всему телу, когда пятидесятикилограммовая крышка люка упала ему на ногу, разорвав шнурки на ботинке.

- А что тебе терять? - убеждали друзья. - Дом полная чаша. Дети отличники. Жена вторая сама ушла без спросу, но и без драки - а это редко с педагогами бывает. Чего тебе на жизнь жаловаться?

И правда, не на что! У других-то вон забот сколько!

Палычу было жутко неудобно перед товарищами. Версия заводскому травматологу о том, что по дороге на работу ногу Палыча переехал трамвай, вроде бы была принята начальством, однако оказалось, что тогда надо наказывать и водителя трамвайного депо, женщину, мать двоих малолетних девочек и сына-подростка, который стоит на учете в милиции.

Новая версия о самовольном членовредительстве для составления акта тоже не подходила: фамилия Палыча была занесена в наряд-допуск, с ним, согласно букве советского закона, заранее была проведена беседа по технике безопасности, и он в этом расписался, вот только выдающий этот наряд мастер в это время на работе отсутствовал, уехал в отгулы на свадьбу в соседнюю деревню, а бумажки впрок наподписывал, чтобы у сменщиков голова не болела, где его искать. А такие подлоги при несчастном случае на производстве уже уголовкой пахнут.

Потому к вечеру, за третьей банкой, решили перевести производственную травму в бытовую, чтобы исключить всех виновных в том заводских его товарищей, а главное - начальство.

Мол, упал Палыч у себя в саду с яблони и на следующий день со сломанной ногой на работу, дурак, приперся: думал - ушиб, а тут - на тебе… Разболелось… А куда идти на заводе? В травмпункт! Вот он и пошел. И всякую чушь там нес, потому что сильно болело. Какой с него, убогого, спрос? И любой же это подтвердить может!
Скажем, на выборы и демонстрации Палыч не ходит. Не ворует. Взяток не берет. Блат не заводит. И на огороде у него все само растет. Вон помидоры какие! Зачем ему работа и деньги?

И вообще, на что Палыч живет, товарищам непонятно. Все в округе проживают не так. По-людски. То есть, подворовывают друг у друга, пьют вместе, а, главное, здороваются по утрам, кто у кого проснется, - за руку, по-товарищески. (А Палыч руку коллегам забывает протягивать.) И снова живут, и воруют. Кто-то кого-то покрывает, кто-то кого-нибудь ментам сдает, кто-то молчит о том, что знает. А как иначе? Все такие и страна такая. В первый раз коммунизм строим, бывают и ошибки, и головокружение от успехов, и война. Но как не порадеть родному человечку? Народ другого образа советской жизни не поймет. А, может, Палыч затаившийся враг? Или возвращенец? Или маньяк какой-нибудь! Вон по телевизору чего только не показывают!

Они, конечно, не из прокуратуры, им на его моральный облик глубоко плевать, но ведь всему есть предел!

Ну, приехал ты сюда из Сибири с деньгами, так зачем на завод идти? Зачем местных работяг своим поведением смущать? Дом-то и сгореть ненароком может, его, угол твой, горбом твоим, промёрзшим, заработанный, ой, как беречь бы надо … А то тут многие дома горели уже. И с Дальнего Востока люди приезжали, и с Колымы, и с Воркуты. Мало ли где длинный рубль платят тем, кто свою малую родину на него променял… Вот и возвращались бы в свою Рязань или на Смоленщину, в родные сердцу Задрищенски да за Засрански, поднимали бы отсталые хозяйства. Так нет, прутся все в Черноземную полосу, где климат помягче, земля побогаче, вон помидоры какие сами растут у некоторых, только семечко в почву брось и – работать не надо…

Как до такого договорились, Палыч гостей аккуратно за порог проводил и пожелал им трудовых успехов. Но это получилось так быстро, что достать из погреба еще вина он их попросить забыл в суматохе. И вот теперь только, после встречи с Федорычем, вспомнил…

- В погреб один полезешь? - спрашивает Палыч с надеждой на отказ от предложения. Федорыч наверное знает, что лестница там, как и у него в доме, крутая, крышка тяжелая, не всякому под силу открыть.

Сосед молчит какое-то время, но с опаской предлагает:

- Может, попросить кого? Я тут Витьку видел на велике, он за червями на рыбалку поехал к птицеферме.

У Палыча кольнуло под сердцем. Значит, на Матыре уже крупный лещ пошел, а он тут, блин, на костылях прохлаждается... А Витька, вечный его конкурент, сядет на подкормленное Палычем место и возьмет пару бронзовых «лопатников» килограмма за два.

Витьке уже под семьдесят, но шустрый дед везде успевает подобрать, где что плохо лежит, и не чурается даже чужих огородов: у соседей вечно пропадают колышки   под овощи из алюминиевого кабеля, старые медные обмотки от двигателей в заброшенных сараях, мотки проволоки и все, что можно сдать на металлолом цыганам. Витька с ними дружит давно, впрочем, как и с участковым. Это он приводил к Палычу лейтенанта Петрищева на предмет изъятия у него самогонного аппарата, якобы припрятанного в бане. (Подозрительно часто она дымит, соседи жаловались.)

Так аппарата в парной не нашли. Протопить баню за отсутствием дров было нечем. А вот вина из погреба участковый попробовал, обещал еще зайти и намекнул, что если поступит сигнал о продаже Палычем спиртного на сторону, а не для личных нужд, то он вынужден будет принять меры.

Витька оказался в убытке. За ложный вызов ему было поставлено участковым на вид и взят в пользу органов правопорядка дополнительный сбор (как с члена цыганской диаспоры) на месяц вперед. Потому что излишняя бдительность приводит к массовому террору (газеты надо читать). А нынче не тридцать седьмой.

Через день Витька предлагал привезти Палычу дров по дешевке, но Палыч отказался. К зиме он собирался спилить старую грушу, пару яблонь и рябину перед крыльцом. Ему этого на всю зиму хватило бы. И опять Витька остался ни с чем. То есть только со своими цыганами.

- Витьку звать не надо, - строго приказывает Палыч Фёдорычу. - А вот почтальонша, Зинаида Макаровна, точно должна сегодня зайти. Мне гонорар за рассказы принести, сама обещала. Вошла в положение, что нога сломана. Эту в погреб спуститься попросить можно. Она баба шустрая.

- Я Зинку просить не буду. Она ж с Любкой моей в подружках. Сразу продаст.
- Не понял… Мне самому, что ли за тебя ходатайствовать? - ехидничает Палыч. - Оно мне надо? Не хочешь, как хочешь…

Федорыч вздыхает и тут же направляется на перекресток, где в девять утра проезжает Зинаида Макаровна на своем велосипеде с корзинкой, в которой и газеты, и письма, и другая почтовая рухлядь, включая и деньги на стариковские пенсии, а также баллончик с перцовым газом. Так, на всякий случай.

Проезжает она мимо домов в частном секторе не спеша, позванивая звонком перед калитками и недолго ждет хозяев, не выбежавших к ней навстречу: бывает, что втыкает корреспонденцию в щель у штакетника тем, у кого почтовый ящик без замка, а, бывает, что и вовсе рулит мимо, если домовладельцы собаку к ее приезду не привязали.

Собаки Макаровну терпеть не могут, лают, рычат, но кусают редко. То ли голос у нее такой противный, то ли перцовый баллончик их трусоватому уму-разуму научил.

Через какое-то время Палыч видит, как Федорыч останавливает почтовый велик на перекрестке и уговаривает Зинаиду повернуть сначала к дому Палыча, а там уж, как дело пойдёт. Ясно, что Макаровну заинтересовывает это предложение (в погребе у Палыча она, в отличие от других домов, еще не была, да у Палыча ни собаки, ни жены на данный момент нет).

Подходит Зинаида к щелистому забору грациозно, ведя велосипед в поводу - держа его за руль одной рукой, бесстыдно выбрасывая мясистую голую ногу впереди колеса. Калитку открывает сама. Щеколду назад не забрасывает, оставляя пути к отступлению открытыми. Здоровается кивком подбородка вверх, как заправский ухарь на танцах, и спрашивает:

- Долго еще по бабам, дорогой, шлындать будешь? Жена сбежала, а ты уж ноги по чужим порогам переломал… Ну, показывай, где у тебя клад зарыт, Синяя Борода?

Палыч после таких слов ухмыляться перестает. Подыгрывает:

- Идите, грабьте. Я покажу… Только деньги сначала разрешите получить.

- Это у нас, у Печкиных, не заржавеет. Несите, гражданин, паспорт.

- А он, серпастый, всегда в штанине, Макаровна, - похлопал костылем по ноге Пал Палыч.

Зинаида Макаровна тут же, присев на ступеньках крыльца, отсчитывает Пал Палычу полагающуюся сумму и на глазах Федоровича возвращает себе из кучки в карман трояк за доставку. Спрашивает:

- Так договаривались?

- Так, - подтверждает Палыч и начинает пересчитывать на весу деньги.

- Видал, Фёдорович? – подмигивает Зинаида соседу. - Понял теперь, почему тебе пенсию задерживают? А этим попробуй не дай – начальство с кишками проглотит! Веришь, с неделю деньги собирали по всему отделению… Палыч, а Палыч, если не секрет, откуда шлют-то тебе из Швеции? Не от первой жены?

- Нет. От издательства. В Мальмё.

- И за что ж в этот раз?

- Так… За рассказы… Нет-нет, не о вас… О Сибири. О животных в основном, о грибах, о рыбалке… Шведы такое любят.

  - Переводят там тебя, что ли?

- Ну, не по-русски же они там читают? У них таких слов и нету, поди, в языке... Переводят, конечно… Я, Макаровна, этих переводов и в глаза не видел. Да и надо ли? Гонорары шлют, и хрен с ними… А мы их били и бить будем, как под Полтавой… Да, Федорович?

Лицо Федоровича, немного побледневшее за это время и от увиденного количества купюр, и от известия, что такое, оказывается, не раз происходит у него за забором, наливается прежними помидорными красками.

Федорыч впадает в некоторую растерянность. Во рту у него сохнет, нестерпимо хочется выпить. И выпить не чего-нибудь, а именно домашнего вина, такого прохладного, кисленького, с недобродившими до ума веселыми пузырьками. Он с трудом произносит:

- Еще как будем, Палыч! Мы им и Нарву вспомним, и Гангут!

Палыч удивляется его кругозору и только щелкает языком от восхищения. Такому знатоку и налить не грех, правда.

Поэтому не задумываясь провожает гостей в дом, к погребу.

Крышка его расположена в полу на самом углу дома и открывается на стену, где находится окно в сад. Под окном она цепляется крюком за трубу батареи отопления, чтобы на голову спустившемуся в погреб не упасть. Причем крюк к крышке прикручен с внутренней ее стороны и, чтобы накинуть его на трубу, приходится спускаться в погреб по пояс. Тогда, стоя на ступеньке лестницы из арматуры, можно поймать тот момент равновесия, чтобы и крышку закрепить у стены в вертикальном положении, и самому в погреб не грохнуться, получив вдогонку удар по голове.

Убийственная эта конструкция была придумана прежними хозяевами дома и, скорее всего, не теми, кто в нём жил, а их прямыми врагами. На то, чтобы попасть в погреб одному, без помощи посторонних, требовалась немалая сила и ловкость. Палыча, пока росли его дети, такие трудности даже успокаивали: попробуют в погреб залезть – не раз пожалеют о своём баловстве. А если понадобится по делу - отца подождут на крайний случай.

Но пацанов дома не было. Они были отпущены Палычем в путешествие: махнули автостопом в Алушту, к морю, на честно заработанные свои деньги. Ровно двадцать два ведра собрали с тридцати вишен на продажу. Такие вот молодцы! И Палыч их отпустил поискать приключений на свои пятнадцатилетние головы: пусть посамодеятельничают, хлебнут немного лиха, глядишь, в жизни и пригодится – нечего дома сидеть, надо мир познавать.

Зинаида Макаровна с помощью Фёдорыча спускается в погреб одна.

- Мама дорогая! – раздаётся её голос изнутри. – Да тут жить можно! Ты погляди сколько всего… Пал Палыч, какого вина этому извергу наливать: красного или розового?

- Красного… Там трубочка должна лежать… Ты сосни из бутыли-то в банку…

- Не учи учёного!.. Полную лить?

- Давай полную, мало ли ещё для чего сгодится.

- Ой, а духовитое-то какое! А забористое-то! Ну и виноград у тебя р`одится! Я и себе налью, Палыч? Тут вот литровочка пустая есть. Не жалко тебе будет?

- Лей! Куда его девать?.. А много его там осталось?

- Слева три и справа три бутыли полных и на полу две по половинке. Литров семьдесят ещё, а, может, и больше… Гляди-ка: а это у тебя вишнёвая наливка? А это желтая из чего? Слива, что ли?

- Груша.

- А бутылочку не подаришь? Гонорары-то, небось, не последние ношу. А, Палыч?

- Бери. И розовой фунфырик там стоит. Четвертинка. Последний, с прошлого года. Забирай.

- О! Нашла! Это из чего ж такая жидкость красивая надавлена? Прямо, как месячные у меня по молодости… Не от девственниц?

- Малина это на спирту. Зимой в чай добавлять.

- Ой, спасибо!

Выбирается Макаровна с посудой не сразу: выставит бутылочку и вернётся внутрь, ещё выставит и ещё раз пропадёт из виду. Всё что-то там у Палыча рассматривает.

- Да-а… Хозяйственный ты мужик, а с виду и не скажешь, - делает вывод Зинаида, выбираясь, наконец-то, наружу. – За такого не грех и замуж пойти. Возьмёшь?

- Куда мне тебя потянуть! – отшучивается Пал Палыч. – Тебе таких, как я, четверых мало будет… Ты, говорят, корову вторую купила? Правда?

Зинаида Макаровна внимательно смотрит, как Фёдорович, не удержавшись, припадает к банке с вином и два кровавых ручейка стекают у него с уголков разбитых губ, перетекая на шею и устремляясь в заросшую пегим волосом глубокую ямку под кадыком.

- Вот кровохлёб! Смотреть страшно… Что? Корову, говоришь?.. Так она у Вальки с голоду подыхала. Пьёт Валька-то, не хуже твоего Фёдорыча, не доит, не кормит, а на убой уж собралась скотинку вести, чтобы на водку кормилицу спустить… Вот так вот!.. Жалко мне Зорьку стало. Ну, ничего, откормлю, может, и верну. Внуки к Вальке иногда приезжают. Глядишь, за ум и возьмётся…

Она вдруг замолкает, отвернувшись к окну. Быстро смахивает что-то с глаз и замечает что-то необычное у Палыча на огороде.

- Это у тебя чего там? Красное что-то упало?

- Это «Бычье сердце». Помидоры такие. Огромные. Я один взвесил, так тот на девятьсот граммов потянул.

- Да ты что!.. Продаёшь?

- Нет. Пацаны любят. Сами жуют.

- Так пацаны твои на юг подались! Это до сентября теперь… Продай, Палыч! Я своих удивлю. Договорились?

Не дождавшись ответа, она быстро выходит из дому в огород и идёт к своей цели. Откручивает двумя руками помидорину и тащит её сразу к корзинке велосипеда. Возвращается в дом и протягивает Пал Палычу его же трояк в качестве расплаты за овощ и вино. Собирает в авоську свою посуду, бросает грустный взгляд на Фёдоровича, присевшего уже в уголок на табуретку с трёхлитровой банкой на коленях и не собиравшегося покидать прохладное и сытое помещение, вздыхает и говорит на прощанье:

- Ну, с бабой Любой сами будете разбираться… А помидоры ты Палыч, хотя бы лопухом прикрой, спрячь от чужих глаз. Выкрадут, а ты воров на костылях и не догонишь… Понял?

- Понял! – отвечает Палыч, весело прищелкнув костылями.

- Ой-и, какие же вы все дураки! Пропадайте вы пропадом!

Она сбегает с крыльца, матерясь, и быстро выводит свой велосипед за калитку.

У Зинаиды Макаровны мрачной, дождливой прошлой осенью, как раз после ноябрьских праздников, мужа за пьянку уволили с завода. Ваня был электриком шестого разряда, отчаянным мужиком сорока двух лет: приходил пьяным на работу, лез под высокое напряжение, и начальство от греха подальше нашло причину выгнать его за прогулы по запою. Что-то пропало на работе, и, списав на Ивана кем-то украденное, невинного афганца сплавили в ЛТП. Из ЛТП он сбежал как-то, и поутру Зина, давно уже не пускавшая мужа в дом, нашла его повешенным в сарае, когда пошла туда корову доить.

Корова вяло жевала, лежа под самоубийцей, и глядела на Зину невинными глазами: ну, что, мол, доигрались, грешные? Угробили мужика?

Перед похоронами Ваню даже вскрывать не стали, так от него паленой водкой несло, что ни в церкви, ни дома его не отпели, сунули в гроб из сырых досок, прикопали в неглубокой черной могиле на краю кладбища и воткнули ему в подножье березовый крест, будто немцу-оккупанту. Так он там полугнилой корягой и стоит до сих пор, а рядом, говорят, даже поросль молодая пошла, от стыда, что ли, за всю его короткую, надломанную не по своей вине жизнь.

Забросила Зинаида могилу. И детям, двум девочкам-подросткам, запретила туда ходить. Мол, Ванька даже такого не стоит. Подумаешь, Афган он прошел! Интернационалист, бл*дь! И чему его там научили? Дешевую водку с седуксеном жрать, да на шмаль последнее из семьи уносить цыганам на продажу? Этому в армии не учат! А ведь какой парень был рукастый! А красавец! Девки знакомые обзавидовались на свадьбе, а Зинаида-то, как двойню родила, на дочек насмотреться не могла: чисто ангелочки кудрявые с почтовой марки, что одному тутошнему художнику в письмах шлют из Италии, только что без крылышек. Счастливая Зина маленькими даже и звала их «мои Боттичелли». А отец им позор на всю округу устроил! Безбожник…

Нет, не достоин он родной памяти, душегуб бессердечный!..

И тогда оглядывается Зинаида Макаровна у ржавой калитки Пал Палыча на живых пока представителей самцов человеческих и говорит им с Федоровичем на прощанье:

 - Так вот, мужики. Настоящее-то бычье сердце у самих быков килограмма под три чистого мяса весит. А это сердце, - тыкает она в помидор, - не бычье, а телячье, и крови в нем никакой - одна паста томатная, что в магазине по девять копеек. Как и у вас всех… Эх! Перевелась мужичья порода! Скоро и президент ваш пьяный под балалайку запляшет по телевизору, как Киркоров, помяните мое слово! Всех вас за водку продаст!

И не закрывает почтальонная вестница ржавую калитку за собой, перебрасывает красивую ногу через раму велосипеда, трогается и тут же запевает на всю утреннюю улицу что-то из «Баккары».


Дворовые собаки в громкую очередь поднимают лай за заборами. Последние сонные обитатели просыпаются, продирая глаза.

Мужики смотрят вслед упругим Зинкиным ягодицам, ритмично качающимся в седле в такт крутящимся педалям, и думают каждый о своем.

Над проулком разгорается черноземное солнце, проникая сквозь густую листву нестриженых ветвей палисадников и клеток сетки рабицы; темные, сытые тени ложатся на светлую грунтовку, отсыпанную в ямах известняковым, растерзанным в пыль щебнем. Едкая пыль из-под колес велосипеда ложится белесой пудрой на жирную придорожную зелень. А над всем этим плодородным буйством проносится иностранная мелодия, перепетая на русский манер:

 - Не было печали, просто уходило лето. Не было разлуки месяц по календарю. Мы с тобой не знаем сами то, что было между нами. Просто я сказала, что тебя люблю…