Ярмарка сказок

В то утро, светлое, как сон,
Когда росой покрылся клён,
Когда в окошко бил рассвет,
Переливаясь, как  монет
В ручье, где солнце цедит свет,
— Проснулась вдруг София. Нет,
Не от будильника, не от
Скрипенья стареньких ворот.
А оттого, что за стеклом
Звенел колокольчиковый дом.
Как будто тысяча стекляшек,
Как будто крошечных милашек
Крылатых фей перебирали
И музыку из сна рождали.
Глядит София — сад в огнях
Весь золотистых, как в мечтах.
Искрится воздух, как река,
Что ночью звёздами текла.

А на подоконнике — листок,
Берёзовой коры кусок.
Огнём на нём слова горят,
 Как будто светлячки сидят:
«Раз в сто лет — Ярмарка чудес.
Приходи с пустыми руками.
Уйдёшь с полным сердцем, как лес —
С листвой, наполненной ветерками.
Тропа откроется в полдень, у дуба.
Опоздаешь — жди снова сто лет.
Бери с собой только друга,
А денег и серебра — нет».
И тут из-за печки, пыхтя и спеша,
Как пыльный комочек, летит малышня —
Кузьма-домовёнок, весь в искрах, в пыли,
Кричит, подпрыгая до потолка:
— Сказочная ярмарка! Та, что вдали!
 Я слышал о ней от дедка-старика!

Там диковины такие
— Голова идёт кругами!
Там товары не простые,
Что не купишь и деньгами!
Васька на лежанке, ленивый как тень,
Потянулся, зевнул, отгоняя весь день:
— Меня не обманешь.
Ты, Кузька, постой.
Ярмарка — это где пахнет едой.
Где рыба и сметана, где масло и хлеб.
Остальное всё — чушь, просто бред.
 — Глупый кот! — рассмеялся Кузьма.
 — Там сны продают, а не рыбу!
Там цвета, и запахи, и сама
Тишина уместилась в глыбу.
 И время там в баночках, словно вода,
Уходит сквозь пальцы — и не вернуть никогда!

 Герри навострила уши свои,
Хвостом завиляла от этой любви.
Она не слова понимала, но нюх
Ей подсказывал: чудо — и это не слух.
Сегодня случится что-то большое,
Что-то нежное, золотое.
И сердце её, как щенок на лугу,
Билось от счастья: «Я всё сберегу».


А в доме у печки, где пахнет теплом,
Где веник стоит за углом,
Где травы сухие свисают с потолка
Бабушка кружилась с пирогами у стола,
Услышала шум и вздохнула легонько,
Погладила скатерть ладошкой тихонько.
— Ох, внученька, дочка, — вздохнула она,
— На ярмарке этой — не наша страна.
 Там всё неспроста. За каждое чудо,
За каждый смешок, за любую причуду
Платить надо будет. Не златом, не медью —
А тем, что согрето дыханьем, терпеньем
Души твоей чистой, сердечка простого.
Будь осторожна, родная, и снова
Я повторю: не бери ничего,
Что плачет без слёз иль смеётся без всего.

Дала ей узелок — три пирожка,
Румяных, с пылу с жару, с молочка.
И глиняный свисток, простой, как дудка:
— В беде — свисти три раза. Я на минутку
Тебя услышу. Будь то лес или поле
— Я рядом. Всегда. Мы с тобою, и боле
Никто не разлучит. Ни зло, ни беда.
Любовь наша — крепче, чем в скалах вода.
Кузьма собрал свой мешочек с песком,
 Проверил — не сыплется? Нет, всё в порядке.
Волшебный песок, что хранится тайком,
Он сыпал на лапку, играл с ним в загадки.

Потом насупился, строго сказал,
Как будто не в лавку, а в бой провожал:
— Запомните, други, закон ярмарочный.
Он прост и коварен, и очень прозрачный.
Там нет покупателей. Нет продавцов.
Там только искатели. Только творцов,
Кто хочет обменять одно на другое:
Умение — на умение, покой — на покой.
 И помните главное, самое злое:
 Не бери то, что смеётся с тоской.
Не бери то, что плачет без слёз и без звука.
Это — ловушка. Это — разлука.
Васька фыркнул с лежанки, пушистый, ленивый:
— Я отдавать ничего не намерен.

Я приду посмотреть. Я красивый и милый —
А точнее, честнее, чем все, кто потерян
В погоне за дивом. Я сяду в сторонке.
Ни слова не дам. Ни монетки.
Ни крошки. — Ой, смотри,
Васька, — Кузьма улыбнулся,
— Как бы на тебя самого оглянулся
Тот, кто торгует. Как бы и ты
Не стал вдруг товаром среди суеты.
Васька надулся, но в глазках блеснул
Огонёк — то ли страх, то ли интерес.
Он хвостом повёл, носом клюнул,
И подумал: «А вдруг я исчез?..»

Но вслух не сказал.
Лишь мурлыкнул тихонько,
И прыгнул с лежанки, и встал у порога.
Герри рядом — хвостом, как метёлкой,
Вилизнула. И вот их дорога
Началась. За окном — золотистый туман,
И старый дуб ждёт их. Ярмарка — там.


Дорога через Туманное болото
В полдень вышли за порог.
Солнце пекло, как пирог.
Тропка вилась не к реке,
А к дремучем узелке —
Туда, где лес стеной вставал,
Где свет дневной не доставал.
Шли всё дальше, глубже, в тень.
Вдруг расступилась вдруг сирень,
И лес исчез. Пред ними — гладь.
Её не взять и  не обнять.
Туман клубился, словно тесто,
Седое, злое, без поместья.
 
Из мглы торчали коряги,
Как пальцы скрюченной бедняги,
Как руки тех, кто потонул,
Кто в этой топи утонул.
— Ой, мамочки, — шепнула София,
— Как перейдём? Ведь здесь стихия
Нас проглотит, не помыв.
Туман стоит, клыки открыв.
Кузьма достал горсть песка,
Что от деда, от грудка.
Бросил в серую постель —
И загорелся, как метель,
Песок волшебный в тишине.

И в серой, жуткой пелене
Зажглись огни. Зажглись огни —
 Как будто звёздочки, они
Сплелись в мосточек из живого,
 Из света тёплого, ночного.
— Скорей! — кричит Кузьма.
— Бегом! Пока светлячки не устали,
Пока не рухнул этот дом
Из света, сна и серой дали!
И все помчались по мосту,
По светлому, по золотому.
Дрожал туман, дрожал за ним,
Как зверь, оставшийся без крова.
И вот на самой серединке,
Где свет сплетался в паутинке,
Васька лапой поскользнулся,
Вскрикнул, в ужасе очнулся —
И едва не полетел
В серый, жуткий, злой предел.

Но Герри — верная душа —
Схватила кота за шкирку, спеша,
Зубами вцепилась в пушистый загривок,
Дёрнула сильно — и вот, без ошибок,
Поставила Ваську на мост, на твёрдый настил.
Кот весь дрожал, он чуть не уплыл.
— Спасибо, — впервые промолвил он вслух.
— Ты спасла меня, друг.
Герри лизнула его в ухо нежно,
Как летнее солнце, как воздух прибрежный.
И туман под ними зло зашипел,
Сомкнулся, завыл, загудел…
Но мост уже кончился.
Вот и земля. Твёрдая, светлая, своя.



За болотом — поляна, какой не бывало
В лесу. Словно небо на землю упало.
Цветы неземные, трава — из парчи,
А в центре — ворота. На них лучи
Играют, как струны на арфе ветровой.
Калитка из радуги. Сказки живой.
Она переливалась, звенела, дышала,
Как будто сама из мечты вырастала.
Семь цветов — семь дорог,
Семь небес — семь тревог…
Но калитка манила: войди, не робей,
Здесь всё — для людей. И для зверей.
И для фей. По бокам — два Стража.
Огромных, как горы, как небеса.

Из тумана и молний их тёмные взоры.
 Один говорит — словно гром вдалеке:
— Кто вы? С чем пришли? Расскажите руке
Моей, что всё видит. Зачем вы здесь?
 С чем? Отвечайте, иначе — путь заперт совсем.
 Кузьма поклонился, прижав колпачок:
— Мы гости. Пришли на чудесный денёк.
С открытым сердцем и с пустыми руками.
Нам светят светлячки, а не костры с бедняками.
Мы честно пришли. Мы хотим посмотреть.
Позвольте нам с миром войти и смотреть.
Второй Страж — из молний и сизой воды —
 Прошелестел, как звук осенний листвы:
— Входите. Но помните: что здесь увидите
 — То тайна навек. Ничего не отнимете.

Всё, что возьмёте — останется с вами,
Даже когда отпустите руками.
София не поняла этих загадок,
Но кивнула — свой страх уложила в порядок.
И шагнула в калитку, в радужный свет,
Где времени нет.
Где всё, что случится — уже навсегда,
Как в сердце — вода.
Как в лете — тепло.
Как в песне — крыло.


Ярмарка открылась перед ними —
Огромный город, небывалый, дивный.
Не палатки, не ларьки с товаром простым —
Шатры из паутины, прозрачные, как дым.
Шалаши из живых веток, что шептали,
Пещеры из облаков — они летали.
И домик один среди всей красы —
Из застывшей музыки, из тихой росы.
София глядела, открывши роток:
Как сладок чудесный, волшебный денёк!
Вот лавка за лавкой — и все не простые,
А словно из сказки, из снов золотые.

Лавка : «Эхо в банках»
Старый гном в колпаке из зелёного мха
Предлагал покупателям эхо — уха.
В банках, на полках, рядами стояли,
Цветами и светом они удивляли:
Серое — эхо далёкой грозы,
Голубое — эхо ручья и слезы,
Золотое — эхо ребячьего смеха,
Что как золотая ореховая веха.
— Если откроешь — три раза прозвучит,
Но каждый раз новый секрет прозвучит.
 Голос вернётся, но станет иным
— Словно покрытым туманом седым.

Цена же простая: мне песню отдай,
Ту, что ты помнишь, что пели про рай.
София запела — ту песенку нежную,
Что бабушка пела, такую безбрежную,
Про дождик и радугу, про первый листок.
Гном улыбнулся и банку дал в срок —
Банку с эхенком летнего ливня,
Что пахнет травой, что так удивительно
Пахнет земляникой и мокрым лужком,
И тёплым, и светлым, и близким, и днём.

Лавка : «Цветные сны»
Художница-ветрянка — лёгкая, как пух —
Продавала сны, чтоб затих любой дух.
 У неё на прилавке — флаконы, склянки,
Как будто из утра, из лунной полянки.
 «Лазурная тишина» — в голубом стекле,
«Малиновое приключенье» — в алом тепле,
«Зелёное спокойствие» — в травяном,
И много других, что под утренним сном.
— Цена, — прошептала она, как ручей,
— Один твой цветной, самый яркий лучей.
Дневной твой, любимый, что греет глаза.
 Отдай мне его — и получишь чудеса.

 София сняла косынку свою —
Жёлтую, тёплую, как в забытьи.
— Возьми мой любимый, — сказала, любя.
— Я жёлтый свой цвет отдаю за тебя.
 Ветрянка взяла, поклонилась легко,
 И дала флакон: «Сиреневый сон далеко».
 — На подушку капни — и приснится рассвет,
Тихий и светлый, как первый букет.

 Лавка: «Время в песочных часах»
Седая, как полночь, в плаще из сумерек,
Сидела в шатре, где песок, словно берег,
Текуч и печален. Часы на столе:
Мгновенье радости в хрустальной игле,
Час безмятежного, светлого покоя,
День без забот — он уже водою
Налит в сосуды. И все они ждут,
 Когда же к ним люди с монетой придут.
— А плата, — прошамкала, — проще простого.
Один час твоей жизни — и снова, и снова
Ты можешь купить себе день без забот.

Час жизни — и всё. Кто отдаст — тот поймёт.
Зажглась у Софии в глазах яркий свет:
— Хочу «Час беззаботного смеха» в ответ!
Но Кузьма отдёрнул, схватил за рукав:
— Не смей! Это время — смертельный состав!
Отдашь один час — и он не вернётся,
Нигде не найдётся, нигде не проснётся.
Время дороже, чем сны и цвета.
Оно — это жизнь. Оно — доброта.
Женщина зло сверкнула глазницами,
Сжала губы, что стали черницами.
Но промолчала. Лишь ветер вздохнул,
И на прилавок туман натянул.

Лавка : «Крылья для насекомых»
Бабочка-мастерица — вся в свете, в пыльце —
Сидела за старым резным пяльце.
Крылья висели: стеклянные, бархатные,
Солнечные, лунные, гладкие, мятые.
Одни — из радужной мыльной плёнки,
Другие — как утренние заслонки.
Иголкой чинила, слюной склеивала,
Пыльцой золотою лечила, лелеяла.
— Цена за крыло, — прожужжала она,
 — Одна только просьба, она не сложна.
 Скажи от чистого, нежного сердца
Мне доброе слово — и станем мы с перцем
 Друзьями навек. И крыло ты возьмёшь.

София вздохнула и молвила:
— Что ж… Ты самая лучшая в лесе мастерица.
Ты самая светлая, как чаша-крица
С водою живою, как утро во ржи.
Спасибо, что нас, малышей, сторожишь.
Бабочка вспыхнула всей своей кожей,
Стала на солнышко ярче, пригожей.
И крылышки маленькие — для подъёма
Любого предмета — вручила без звона.
— Возьми, — прошептала, — они невесомы,
Но с ними любой груз станет знакомым.

 Лавка : «Маски храбрости»
Лис-умелец — хитрый, рыжий, в очках
— Сидел среди масок. На всех языках
Написано было: «Кто маску берёт —
Тот храбрым становится, смелость найдёт.
А сам ты, снимая, забудешь свой страх
На целый денёк — на семь ветрах».
Цена же простая: свой страх отдаёшь,
Что в сердце таился, как подземный дождь.
И маску получишь взамен на него —
На смелость, на силу, на веру в добро.

 Васька подкрался — он помнил тот мост,
Где чуть не упал, чуть не стал градом слёз.
— Возьми, — прошептал он, — мой страх пред водой.
Я больше не буду трусливым, седой!
Лис улыбнулся, маску достал —
Медвежьей Отваги, что дух поднимал.
Надел её Васька — и вырос на глаз,
Стал твёрже и выше, как крепкий алмаз.
— Теперь я готов, — прошептал он, — к любым
Преградам, громам, чудесам неземным.

Лавка : «Пузырьки с погодой»
Толстый шмель в полосатом фартуке
Протягивал пузырьки на руке.
В одном — летний дождик, что землю поит,
В другом — снегопад, что в ладошке блестит,
В третьем — радуга, спящая в стекле,
В четвёртом — ветерок, пахнущий мгле,
Но не простой — а морской, солоноватый,
Волною и чайками, пеной богатый.
 — Цена, — прогудел он, — медовая, братцы.
Такие монетки не каждый умеет добыть,
Но кто их имеет — тот может не злиться,
И с погодой дружить, и не тужить.

 Увы, медовых монеток у них не нашлось,
Только сердце открытое да любовь, да всё врозь.
Но шмель улыбнулся: — Берите так просто,
За ваши улыбки, за светлые росты.
Ярмарка длилась. Чудес было много,
 Как звёзд в небесах, как в дороге — дорога.
Но главное чудо — не в банках и снах,
 А в том, что всё это хранится в сердцах.



Пока София, затаив дыханье,
Глядела на пузырьки, на их мерцанье,
Герри — собака, верный нос —
 Вдруг дёрнулась, хвост подняла вверх, как трос.
Потянула ноздрями — и в сторону прянула,
Самый вкусный запах в жизни достанула.
Сладкий, как мёд, как ваниль и как сметана,
Запах, что снится всем псам постоянно.
Повела всех к лавке. Над ней — вывеска, вязью:
 «Съедобные сны.Угощение — князья».
И внутри — Барсук, добродушный и сытый,
Пряник на шляпе, пирогом недопитой.
Усами шевелит, в переднике белом,
Глаза — как смородина, с мёдом и делом.

 Лавка : «Съедобные сны»
На прилавке — не просто конфеты, поверьте.
Здесь сны, что сбываются. Сны, что бессмертны.
Вот мармелад — голубой, как небеса.
Внутри — облака, словно чудеса.
Съешь его ночью — и в сон улетишь,
Над лесом, над речкой, как птица, паришь.
Без крыльев, без страха — лишь лёгкость и свет,
Такого во сне не бывало, нет-нет.
А вот шоколад — тёмный, с орехом и изюмом.
Кто съест — тот становится смелым и юным.

Приснятся погони, сокровища, клады,
Спасать будешь мир без награды и платы.
Приключения липкие, сладкие, жгучие,
С драконами, битвами, с тайной могучею.
Леденцы на палочке — кислые, сладкие,
С привкусом мяты и грусти, и гладкие.
«Воспоминания» — так называются.
Съешь — и мгновенно к тебе возвращаются
Самые лучшие, тёплые дни.
Те, что в душе, как в шкатулке, одни.
Но только один леденец — и забыл,
Где тот денёчек счастливый тот был.
Зефир «Тишина» — невесомый, как пух.
Белый, как первый, доверчивый друг.
Съешь его ночью — и сон твой придет,
 Где только звёзды и мирный полёт.

Ни звука, ни слова — лишь вечность и свет.
Такого зефира вкуснее и нет.
София спросила, стесняясь немножко:
 — А можно попробовать? Хоть одну крошку?
Барсук нахмурился, важно вздыхая:
— Пробовать можно. Но плата такая:
Половина самого сладкого воспоминанья.
Отдашь — и забудешь навек то свиданье
С радостью, с детством, с тем сахарным днём.
Забудешь — и станешь немного сырым.
София задумалась. Сердце забилось.
Вспомнила бабушкин дом, что ей снился.
Вспомнила, как пахли пирожки на столе,
Как пахли объятья, как утро в тепле.

Хотелось зефира, хотелось конфет…
Но ради еды забывать вкусный свет?
 — Нет, — прошептала. — Я лучше запомню.
 Сны — это сладко. Воспоминанья — огромней.
Я лучше оставлю их в сердце живыми,
Чем съем и проснусь чужими, пустыми.
 Барсук уважительно кивнул головой:
— Ты мудрая девочка. Сны — за тобой.
Они никуда не уйдут. Подождут.
Когда-нибудь сбудется этот уют.

Лавка : «Тени, которые танцуют»
Под шляпкой огромного, старого гриба,
Где свет пробивался сквозь мох и хвороба,
Сидела девочка — Светлячок в колпачке.
У ног её — фонарик в хрустальном мешке.
Из фонарика били живые лучи —
На стены, на листья, на тени в ночи.
Тени плясали — зайчонок и волк,
Дракон и синица — танцующий полк.
 — Купи мою тень, — прошептала она.
— Купи — и останется тень не одна.
 Зайчик запрыгает на стене твоей,
Дракон охранит тебя в сумраке дней.
— А цену скажи, — попросила София.
— У нас в кошельке — только радость святая.
— Цена простая: тень от заката,
Самая длинная, что виновато

Тянется к ночи, как нитка из света.
Отдай свою тень — и получишь за это
Любую из теней, что хочешь.
Ну, что же? София взглянула на тень.
Она — длинная, Боже!
От ног до самого края земли,
Туда, где закатные звезды взошли.
Сказать бы «да», но Кузьма подошёл
И руку на плечо девочки положил.
— Не бери, — прошептал он.
— Не надо, родная. Тень — часть души.
Она тихо, не знаю, Как объяснить…
Без неё ты станешь грустней,
Света внутри будет меньше, темней.

 Без длинной тени — и сердце короче,
 И дни пролетают, как серые очи.
 Послушалась девочка. Тихо вздохнула,
 Светлячку улыбнулась и рукой махнула.
— Спасибо, — сказала.
— В другой раз, быть может.
Тень моя пусть до заката доживает.

Лавка : «Золотые перья Жар-птицы»
 А вот и последняя, самая яркая.
Вся в огнях, словно утро подарками
Светит и греет, и жжёт, и слепит.
На подушке шелковой, что лежит,
Три золотых пера лежат.
Они светятся так, что глаза болят.
Каждый луч — как ниточка счастья,
Как будто внутри — не перо, а участье
В самом большом, в самом светлом чуде.
Таких перьев нет больше нигде.
Лиса-продавщица — рыжая, в шелках,
В кружевах, в золотых поясках —
Поклонилась, прищурилась, хвостом повела:
— Перо Жар-птицы — для каждого, кто пришёл.

Исполняет одно желанье.
 Но только — смотри, не плохое, не дрянь.
Бескорыстное, доброе, светлое, чистое.
Тогда оно станет для жизни лучистое.
А плата… — Лиса улыбнулась хитро.
— Воспоминанье. Самое дорогое.Одно.
София задумалась. Сердце заныло.
Воспоминанье… Она ведь любила…
Как бабушка мяла рукой тесто,
Как пахло мукой и теплом, как в детстве.
Пирожки. Золотые, румяные, с пылу с жару,
 И бабушка пела, и было всё в сладком ударе.

А если отдать? Если взять и забыть?
Как без этого дня, без тепла, без любви?
— Нет! — отступила она на шажок.
— Я не отдам золотой денёк.
Я не хочу забывать бабушкин смех
И вкус пирожков, что вкуснее всех.
Желанье — оно подождёт.
А память — Она лишь одна.
Её не обмануть, не отнять.
Лиса удивлённо моргнула, хвостом повела:
— Что ж, девочка. Ты нашла. Ты смогла.
Не каждый откажется от золотого пера.

Ты мудрая. Ждёт тебя, видно, игра
Не с перьями, нет — с чем-то большим, живым.
Будь счастлива, девочка.
Мы за тобой проследим.
И двинулась дальше по ярмарке София,
А в сердце звенела мелодия тихая.
Чудеса — за спиной, впереди — только тьма?
Нет, впереди — лишь добро и сама…

Пока София с Лисой говорила,
И перья Жар-птицы её удивили,
Она оглянулась — и дрогнуло сердце:
Васьки не было. Пустое местечко,
Где он сидел, где мяукал недавно,
Теперь лишь трава шелестела забавно.
— Герри! Где Васька? — вскрикнула София.
Герри забегала, носом поводила,
Уши прижала, хвостом закрутила,
Потом потянула хозяйку за платье
 К тёмному шатру, что стоял в стороне
От лавок, от света, от солнца в окне.

Над входом висела вывеска криво:
"Зеркальный лабиринт желаний.
Диво. Вход — бесплатный.
Выход — не гарантирован".
Каждый, кто входит, судьбой заколдован.
— Васька туда заглянул, — прошептал Кузьма.
— Я видел, как он сунул нос. Как тюрьма,
Тянет его этот шатёр, этот свет.
Он хотел стать храбрым. Других значит нет.
София не стала ни думать, ни ждать.
Шагнула в шатёр — и попала в печать
Тьмы и сиянья, холода и льда.
 Зеркала. Сотни зеркал.Как вода,

Они отражали всё, что хотели.
В одном — она взрослая, в серьгах, при деле,
В другом — она плачет, в третьем — царица,
В четвёртом — старушка, что жизни боится.
Тысячи лиц. И все — это она.
Но только не та, что сейчас, не одна.
— Васька! — крикнула София в тишину.
— Мяу… — донёсся тихий ответ. Как в войну
Тонкий, уставший, застывший чуть-чуть.
— Я здесь… Не могу никуда повернуть…
София на голос рванула вперёд,
Мимо зеркал, где время течёт,
Где лица мелькают, где смех и тоска,
Где каждый шаг — как в тисках у виска.

И увидала: Васька сидит,
Взгляд вперёд устремлён, не глядит,
Перед ним — Ледяной Цветок,
Прозрачный, как зимний, холодный лужок.
Лепестки острые, тонкие, злые,
Свечение — белое, ледяное.
Цветок издавал гипнотический звон,

И Васька смотрел, зачарован, как сон.
 — Я хотел стать храбрым, — промолвил кот.
— Цветок обещал… что храбрость придёт.
Я только смотрел… и не мог отвести
Глаза от него. И не мог уйти.
Теперь я не в силах моргнуть, отвернуться.
Я чувствую, как начинаю гнуться,
 Как холод внутри нарастает, ползёт,
И сердце всё медленнее бьёт.
— Кузьма! — София схватила домового.
— Что это? Спаси! Подскажи что-то снова!

Кузьма нахмурился, стал вдруг серьёзным,
Как старый мудрец, как советчик грозным.
— Это Ледяной Цветок Желаний.
 Он вор, а не даритель. Он — наказаний
Полное семя. Он высасывает волю,
Превращает душу в ледяную долю.
Если долго на него смотреть —
Станешь статуей. И не успеть
Тебе очнуться, пока цветок
Не выпьет твой свет, не закроет свой срок.
София рванулась, глаза закрыть пыталась,
Но Васька не двигался — всё, что осталось,
Это холодный, стеклянный взгляд.

 — Цветок нужно разбить, — сказала подряд.
 — Нельзя! — крикнул Кузьма.
— Осколки заморозят всё!
И лес, и ярмарку, и нас, и её.
Есть другой путь. Сильнее и проще:
Загадать желание, громче и сочнее,
Чем тот ледяной, гипнотический зов.
От души и без всяких обидных слов.
София встала перед Васькой —
Бледным, застывшим, с душою вязкой.
 Заглянула в глаза, что подёрнулись льдом,
И крикнула так, чтоб разбить этот дом:
— Васька! Я хочу, чтобы ты остался моим другом!
Ты мне нужен живым! С тёплым, добрым недугом!

Не храбрым, не ледяным, не стеклянным, не злым,
А живым, полосатым, смешным и родным!
Васькины глаза дрогнули.
В них пробежал огонёк.
Ледяной Цветок зашипел, зазвенел,
Лепестки задрожали — и он заледенел,
Треснул, как лёд под весенним лучом.
По зеркалам побежали трещины — в дом,
Внутрь шатра, по стенам, по полу, по свету.
Ледяная магия дрогнула где-то.

Васька моргнул. Упал на пол, дыша.
— София… я чуть не стал льдом.
Я чуть не застыл… А ты меня спасла.
 Ты самая смелая. Ты мой свет в темноте.
София обняла его, тёплого, живого:
— Глупый ты кот. Ты храбрый и так.
Тебе ещё храбрости надо, скажи?
Ты на мосту не боялся — и здесь удержи.
Зеркальный лабиринт начал падать, рушиться,
Зеркала разбивались, как лёд на реке.
Пришлось им бежать, прыгать, уворачиваться,
 Осколки свистели вблизи, вдалеке.
 Герри бежала вперёд, чуя путь по запаху,
Кузьма отмахивался от стекла — без страха он,
А София тащила Ваську на плече,
Тяжёлого, сонного, но живого ещё.

Они выбежали из шатра — и он рухнул за ними,
С тихим звоном, как сон, что просыпается с ними.
На месте шатра — лишь груда льда и стекла,
И маленькая лужица, что от цветка ушла.
— Всё, — выдохнула София.
— Мы справились, да?
Кузьма улыбнулся: — Ты друга спасла!


Едва они выбежали из ледяной пыли,
Где зеркальный лабиринт рухнул в были,
Где Васька отдышался, пришёл в себя,
София оглянулась — и замерла, зря
Надеясь, что все теперь рядом, все вместе.
Но Герри не было. На пустом месте
Лишь след от лап, убегающих вдаль,
Лишь ветер, несущий какую-то печаль.
— Да что же такое! — воскликнула София.
— Куда она делась? Опять! Простофиля!
Собачья душа не удержится ныне!
Учует запах — и след простыл!
Кузьма почесал затылок, вздохнул:
— Я видел, она за запахом нырнула,
Побежала туда, где жёлтый шатёр блеснул.

Жёлтый шатёр возвышался угрюмо,
Как будто внутри его прятались шумы
И ароматы, и звуки, и свет.
Над входом табличка давала ответ:
 «Вдохни — и ты уже там. Ты внутри.
Выход — когда свой родной запах найди».
София заглянула внутрь — и ахнула громко.
Вместо пола — ароматы, как волна, как протока.
Красный клубился — малиной и летом,
Синий — солёным морским  ответом,
Зелёный — травой, что косили в июне,
Жёлтый — медовый, как в бабкиной лунной
Печи, где пироги поднимались, как облака.

Золотой — как рассвет, как рука.
Можно было прыгнуть в любой аромат
И оказаться там, где никто не рад
Тебя увидеть, услышать, понять.
 Лишь запах — и вечная, дикая гладь.
— Слева, направо и снова налево,
— Скомандовал Кузьма.
 — Поверь мне, здесь небыль.
Ты должна не случайно, а сердцем найти.
Ныряй в золотой — там спасенье в пути.
София нырнула в золотую волну.
И оказалась на поляне — в миру,
Где тысяча цветов пахли мёдом,
Где бабочки-запахи с тихим полётом
Водили хоровод вокруг неё.

Посреди поляны — Герри, своё
Сердце, в беге, в погоне за хвостом,
Бегала кругом, бегала вкось, как сом.
 — Герри! — крикнула София, и голос дрожал.
 — Я не могу остановиться! — Герри сказала,
Всхлипнув скулёжно. — Я учуяла запах косточки!
Она от меня убегает, как лодочки,
Как тень, как сон, как в тумане вода!
Я бегу за ней, но не пойму — куда?
София поняла: это ловушка Мира Запахов.
Он заставляет гоняться за призраками,
За тем, что не существует, но пахнет, манит.

 А кто погонится — тот навсегда здесь останется.
 — Герри! Закрой глаза! — приказала София.
— Не смотри на бабочек! Они — лишь стихия!
Нюхай только мой запах! Иди на него!
Я здесь, я рядом, я не брошу, никого!
Герри с трудом остановилась, дыша.
Закрыла глаза, понюхала — чуть дыша,
Потом развернулась, уши прижала,
Нос задрожал — и она побежала.
Прямо к Софии, сквозь запахи, сквозь цветы,
Сквозь ловушку, сквозь майские сны и мечты.
Уткнулась носом в ладонь — и затихла.
София погладила шёрстку и вытерла липкий,
Солёный от страха, смешанный с травой лоб.
 — Умница, девочка. Ты молодец.
Мир Запахов вокруг них начал бледнеть.

Цвета поблёкли, перестали звенеть.
Поляна растаяла, как сон по утру.
Они снова стояли в пустом шатре.
Крот — старый хитрец, на миру
Продавец запахов — грустно кивнул головой:
 — Редко кто находит выход. Ты — молодец, боевой.
У тебя, девочка, хороший нос, верный нюх.
И сердце — не камень. Не лёд. Не пух.
Удачи вам. Дальше идите смелей.
На ярмарке много чудес, но и много теней.

София обняла Герри, Ваську и Кузьму.
— Мы справились, — тихо сказала. — Пора нам к дому,
Или хоть дальше, по ярмарке, чудеса добирать.
Но теперь я буду всех крепко  — держать.


После всех приключений, после зеркал и запахов,
После того, как Васька оттаял, и Герри  спаслась,
София заметила: в центре, на возвышении,
Стоит золотой сундук в удивлении.
Украшен живыми ромашками, светится изнутри,
Как будто в нём спрятано солнце, зари,
Как будто в нём самый тёплый день лета
Ждёт, когда кто-то откроет секреты.
— Это Летний сундук, — прошептал Кузьма.
— Говорят, внутри — самый жаркий день, что сама
Ты запомнишь навсегда, как подарок,
Как солнечный, чистый, весёлый огарок.

Но его охраняет Бабочка-Хранительница,
Крылья — как радуга, как искусительница.
Огромная Бабочка опустилась пред ней:
— Чтобы открыть сундук, нужно стать посмелей.
Нужны три ключа, три дара, три силы.
Первый — ключ смелости. Ты получила,
Когда из Ледяного Цветка спасла Ваську.
Ты не побоялась — и выиграла сказку.
Второй — ключ верности. Ты его заслужила,
Когда из Мира Запахов Герри вернула,
Когда приказала: «Закрой глаза! Нюхай мой запах!»
Ты в ловушке не дрогнула, не сделала шага назад.
Третий — ключ чистой души, он особый.

За него нужно отдать, что дороже всего, что любого
Сокровища мира ценнее, роднее, теплее.
Что ты любишь сильнее, чем себя, что лелеешь.
София задумалась. Сердце забилось сильней.
Самое ценное — бабушкин платок, что всех дней
Её согревал, что пахнет пирогами и домом,
Что вышит цветами, как лето, как солнце, как громом
Любви, что хранится в каждом стежке, в каждой нитке.
Она вынула платок, подержала в улыбке,
Погладила шёлк, поцеловала украдкой
И протянула Бабочке: — Вот. Всё в порядке.
 — Но ты забудешь, откуда он, — молвила та.
 — Ты знаешь, что память станет пуста?
 Ты забудешь, кто вышил, кто подарил, кто хранил?

София вздохнула, но голос не дрогнул, не ныл:
 — Я знаю. Но если я друга спасла, если я спасла Герри,
 То этот платок — не последний на свете, поверь мне.
Я помню тепло. Я помню любовь. А имена…
 Они возвращаются вновь. Помнит не только она.
Сундук открылся. Не золотом, не серебром,
Не драгоценным добром.
Оттуда хлынул тёплый, живой, золотой свет.
Он обнял Софию, Ваську, Герри — весь этот свет,
И Кузьму, и всех, кто стоял рядом, — он взял
И на миг показал самый лучший день, что бывал.
Они бегали по лугу, по траве, по цветам,
Бабушка пекла пироги, и по небесам
Солнце садилось за лес, золотое, как сон.

В воздухе пахло счастьем, малиной, добром, молоком.
Он обнимал всех вокруг. И смех разливался рекой.
София поняла: ей не нужен был ключ дорогой.
Она уже это помнит. Она это всё пронесла.
Лучший день лета — не в сундуке.
А в том, что была Она здесь. Спасла.
Не бросила. Выручила. Любила.
Вот она, самая главная, чистая сила.


Ярмарка начала таять, как утренний туман.
Огоньки гасли один за другим, как обман,
Исчезали лавки, гномы улетали в лес,
Феи растворились в свете, как взвесь
Небесной синевы, как роса на заре.
— Пора домой, — сказала София. — Хватит игре.
Они пошли обратно по мосту из светлячков.
Васька нёс маску Медвежьей Отваги — без дурацких оков,
Герри — съедобный сон о куриной косточке ,что Барсук подарил,
У Софии в кармане — эхо ливня и сиреневый тыл,
Флакон сиреневого рассвета — и сердце полно.
Кузьма остановился у опушки, где всё решено,
Обернулся, вздохнул и сказал на прощание:
— Ты сегодня поняла главное, моё задание:
Чудеса не там, где продаются, не в золоте, не в огне,
А там, где ты их делаешь сама — на земле.