Благословение на грех

Стояли стройно юные солдаты,
В глазах — ни страха, ни святой слезы.
Им предстояло встать в штыки, в булаты,
Встречать свинец и падать от грозы.
А перед ними, в ризе златотканой,
Вздымая крест над скорбной головой,
Стоял священник — и рукой упрямой
Благословлял на смерть и смертный бой.
«Идите с миром, — говорил он тихо, —
Господь вас примет в Царствии Своём».
И каждый воин, позабыв про лихо,
Крестился пред убийственным огнём.

Но я стояла в стороне, как призрак,
И вопрошала безмолвно в пустоту:
Ужели это праведная пристань?
Ужели Бог прощает слепоту?
О, что ж за вера, что ведёт на плаху,
Что освящает братскую резню?
Где сказано: «Предай другого страху,
Ударь — и ты войдёшь в мою семью»?
Не пастырь он, а волк в овечьей шкуре,
Кто именем Господним шлёт во прах
Таких же братьев, созданных в лазури,
С улыбкою и детством на устах.

И падали, скошенные рядами,
Невинные — по ту сторону и здесь.
Их матери, седые от страданий,
Не знали, в чём же скрыта Божья весть.
А батюшка молебен пел о славе,
О доблести, о праведной войне,
Как будто на кровавой, грязной паве
Господь сияет в страшной пелене.

О, что за вера, если крест — оружье,
А храм — приют для пушек и штыков?
Я не приму чужого благодушья,
Что превращает братьев во врагов.
Пусть говорят: «Так надо, так велели,
За веру, за царя, за отчий кров».
Я вижу только трупы на постели
Из полевых, растерзанных цветов.

И я воплю в глухое поднебесье,
Где Бог, уставший, может, спит давно:
Благословенье на убийство — есть бесчестье,
Не вера, а гнилое полотно.
Пусть лучше буду проклята, отвергнута,
Но не приму я этот чёрный крест,
Где под молитву пули в сердце метят,
Где Бог — свидетель сатанинских мест.