Поездочка...

        Простите, произведение не относится по стандартам Стихи.ру ни к какому предлагаемому разделу. Один лишь жанр. Это заказной рассказ-подарок для одного из пользователей нашей площадки, который предпочитает примерно подобные жанры.
        Скажем так, подарок для доброго друга. Чисто развлекательный жанр; по сему попрошу вас особо не фантазировать мнениями. Однако – предоставленная для вас версия рассказа является черновиком, так что можете и ругать с большой фантазией.
__________


        Мы с сестрой проживали в небольшой квартирке, доставшейся нам от нашего деда. На двоих хватает, а большего и не надо. Да и кроме нас из родных никого не осталось, – родители развелись, когда мы были маленькими, и разбежались по своим сторонам. Так мы и попали к деду. Строгим был; и очень не любил, чтобы мы попадались ему на глаза; – и особенно невзлюбил он почему-то только меня: не так положил вилку – ремень, не так погнутый гвоздь выпрямил молотком – ремень, не так посмотрел – ремень...
        Досталось нам с сестрой, мягко говоря, не детство, а, скажем так, нечто другое... Но куда деваться? В приют мы не хотели, хоть и знали, что нам было бы там много лучше, чем с родным дедом. Знать, уж детский инстинкт – если родной человек, то принимай таким, какой есть, терпи и не хнычь: тарелка с горшком есть – уже богатый и счастливый.
        За одно мы ему, наверное, должны спасибо сказать: воспитал из нас прагматиков, устоявшихся собственников; за то, что ругал за каждую четвёрку в школе, – мы нужны были ему отличниками. Поэтому не давал нам даже и гулять с ребятишками в селе; на улицу посылал лишь за хлебом – словом, за всем тем, что нужно по дому. И сторонил от соседок – как увидит нас рядом с ними, то доходило даже до скандалов: он очень боялся их сплетен и предрассудков.
        А когда мы выросли – “созрели” – для поступления в ВУЗ, он нас отпустил, записав на нас эту квартирку в городе.
        И две недели назад деда не стало. Мы об этом узнали не сразу, потому что связи особо с ним не было – только если кто приедет на почту из его села. Любые другие контакты дед наш не терпел, и терпеть не хотел. А узнали мы по письму о случившемся. Я шёл домой и по обычаю заглянул в почтовый ящик, готовясь с привычкой выругаться и выбросить рекламные листовки. Однако я достал конверт, лощённый такой и нарочно пожелтевший, с сургучом за место склейки. Дед очень любил классический подход ко многому, но прежде всего – к письмам.
        – Юля! – предвкушая что-то, произнёс я у порога, разуваясь; ведь нам никогда не приходило ничего подобное. – Нам письмо.
        Сестра вышла из кухни, вытирая руки о фартук.
        – Не ори. Какое письмо?
        – А вот это.
        Я протянул ей конверт.
        Она его осмотрела – и точно поняла:
        – От деда, кажется...
        – Почему от него? – Мой вопрос прозвучал как неприятная риторика, потому что для меня такого быть не должно, не может. Лицо у меня изменилось.
        – Привычки вспомни. И я сама один раз только увидела у него много таких конвертов на столе, когда зашла в его комнату, чтобы попросить дать нам с тобой десять рублей на сладкое за пятёрки в школе, – помнишь, такие тянучки разного цвета были? Знала, что ты сам не попросишь, – боялся его. А я пошла. Но он меня отругал тогда, дал двадцать, и выгнал... Поэтому и запомнила.
        А я улыбнулся нежно и обнял сестру за шею своими огромными ладонями – Юлька же у меня такая хрупкая! как ветка сирени, слушающая мелодии бережливого ветра, и покорно качающаяся в его порыве приветливым пассом и взмывающим в небо и в сердца ароматом.
        – Ты всегда такая... – произнёс я. – И тогда для меня ты, значит...
        В голове моей всё прояснилось. Обнимая сестру, я молча её благодарил – благодарил так, как могут благодарить только родные люди, узнавшие милую тайну, которую от них так берегли.
        – А я думал всегда, что тётка Надя тебе давала сладости, а ты со мной делилась, – выражал я молчаливую эмоцию. – Помнишь же соседку? Тайком она постоянно что-то нам приносила, чтобы дед не видел.
        – Помню, – сказала Юля и осторожно пригласила в комнату, сама в ожидании и в волнении: – Давай посмотрим, что получили.
        Мы вошли, открыли конверт. Так и узнали, что не стало деда. Рядом с сообщением главы поселения было ещё и письмо. Судя по почерку – письмо деда к нам: костлявым, неровным, но уверенным и твёрдым нажимом он писал об условии того, что мы полгода проживём одни в его доме, и только тогда его завещание вступит в силу: дом достанется нам.
        ...И ни единого родного слова. Только это условие.
        И мы не хотели. Сестра настаивала выкинуть письмо и забыть.
        Но во мне в один момент взыграл азарт приключенчества – ведь я всё детство хотел полазать по дому нашего деда, но было нельзя.
        Кое-как я уговорил сестру, и мы через два дня выехали. У обоих отпуск всё равно, а средств на крупные поездки и курорты у нас не хватало. – Тогда почему же и не съездить в дом хоть и злого, но родного человека? Собственно, эти аргументы и мой огонёк в глазах Юлию уговорили. Да ей и самой, мне казалось, что осточертело находиться в городе, как в четырёх стенах: дом – работа, работа – дом.
        Собрались – и на вокзал.

        Ноябрьское село было замызганным, грубым, отречённым. Таким – каким мы его помнили из детства в гонор поздней осени. Со станции мы вышли – вернее, нырнули – на чернеющую чащу, которая сквозь промокшие и колючие, противно цепляющиеся за лицо ветки, скоро привела прямиком к улице, единственной на всё село.
        Не помню, как долго мы шли по вымазанной дороге, но уже вечерело, когда мы подошли к дому деда. Большой, как неприступные деревянные струпья, он стоял на небольшом холме, возвышаясь над селом. Страх, да и только.
        Поднявшись по подгнившим ступеням входной группы, окаймлённой верандой, мы остановились у порога. Не знаю, что я тогда пробормотал, и что проговорила в ответ сестра, но мы решили войти внутрь. Дверь поддалась не сразу. Пришлось толкнуть её плечом, чтобы она впустила нас. Заскрипела. По мере продвижения, половицы стонали, будто возмущались нашему приходу. Кажется, в доме скрипело вообще все. И сестра тоже.
        – Да куда мы попали? – негодовала она.
        Я провёл пальцами по раме у входа и долго смотрел на слой пыли на коже.
        В углах висела паутина – крупная такая, застаревшая, седая и местами свисающая, как лохмы с какой-нибудь старухи. Казалось: сейчас же покажет свою морду паук размером с крысу! Но не случилось. Кругом лишь пахло старым отсыревшим деревом, чем-то горьковато-кислым и чем-то таким, от чего неуютно становилось еще до первой мысли.
        Дом уже пришел в запустение... А ведь какой большой! Как в мечтах. Два больших этажа и чердак. Таких размеров дом, в который хотелось бы принимать гостей хоть каждый день лишь бы из-за того, чтобы похвастаться им, погордиться...
        Мы осматривали комнаты в полутьме.
        Двери одна за одной открывались неохотно и медленно, со скрипом – и захлопывались обратно.
        Я не считал себя суеверным человеком. Но в этот вечер мне всё чаще вспоминались детские страшилки про дома, которые мы всей ребятней оббегали, либо скрещивали пальцы на руках, когда проходили мимо. Боялись, что дух колдуньи, который в нем остался, взглянет на нас из окна, а ночью придет во сне и заберёт с собой. От таких-то вот разговоров и суеверий нас и оберегал дед. Но мы ж дети – были ими: кто же нас остановит найти способ выйти погулять, если столько лет прожили в одном доме? Конечно, мы выбегали, когда знали, что он чем-то своим занят. И также тайком возвращались.
        На втором этаже мы набрели на спальню. Большая кровать, старый шкаф, тяжелые шторы. Наверное, именно здесь дед провел свои последние часы жизни...
        Я ничего не сказал сестре, но она и без слов поняла, что мне не по себе. По телу бежала дрожь, как пришибленная блоха – вскользь и в истерике.
        Я бы сказал Юле что-то одобряющее, но все слова где-то потухли, куда-то пропали. Одна эмоция унывающего трепета и осталась с той минуты, как мы вошли в этот дом.
        Чтобы не слышать мыслей, я вышел из спальни и продолжил осматривать коридоры, комнаты, выемы, проёмы – да что угодно, лишь бы чем-то занять свой бунтующий ум и возникшие эмоции, которые сами делали вид, что я их проглотил.
        Лестница из этажа вела ещё выше – на чердак.
        Я поднялся почти наощупь по ступенькам; они под ногами вкусно скрипели и привели меня к двери, в которую я уткнулся, как гречневая каша – ни туда, ни сюда: впереди она, за спиной – обморок, а не лестница... Дверь была заколочена досками крест-накрест. Я попробовал отодрать их руками, но гвозди держались намертво. Пришлось кое-как спуститься обратно в поисках инструмента. Конечно! что мне еще не хватало, так это возиться с этой дверью прямо сейчас!
        Мужской инстинкт и любопытство.
        Спускаясь, я зацепился краем брюк о торчащий из бруска, подпирающего лестницу, гвоздь, который не хотел никак отцепляться. Пришлось нагнуться. И только тогда я заметил, что лестница делает ещё один поворот, куда-то вбок; и уже не вверх, а вниз.
В подвал, кажется. Но какой-то странный спуск в него – с чердака...  В него вела густая, вязкая темнота.
        Послышался голос сестры:
        – Стас! возвращайся, мне страшно одной.
        – Иду, – ответил я сам себе, двигая корпусом тела по ступенькам, судорожно осматриваясь, и зная, что она не услышит; а громче в голос я не стал. И понял, что с неохотой ответил Юле, а вынужденно: очень звало продолжить бродяжничество по дому.
        Лишь на секунду я замер в думах о том, что делать дальше. Но решительно понял, что надо вернуться к сестре. Несколько секунд ещё постоял у спуска, вглядываясь в тьму подвала, которая настойчиво манила азартом и страхом перед искушающим неизвестным; и отбросил лишнее: сестра дороже и важнее. Ещё пришел в себя оттого, что понял: невозможность ничего различить и перспектива свернуть шею на тёмных и старых ступенях не стоит внимания. По крайней мере сейчас.
        Юля снова позвала меня, и я быстро послал лестницу к её скрипам.
        Но подвал оставил на заметку. Как и чердак.
        – Стас, мы точно в доме одни?.. – тревожно поделилась она, собрав руки у груди. – Не слышишь...
        – Бредишь? или сон свой рассказываешь? – перебив, с тонкой и язвительной расстановкой ответил я, но сурово. Ни один мускул не двинулся на моём лице.
        – Дурак! Шутки ему. Не оставляй меня одну! Мне страшно, будто я из болота выбраться не могу.
        – Не выдумывай. Дом как дом. Только старый и жудкий. И это не повод подчиняться играм сознания. Тем более, мы оба устали; и не столько от дороги, сколько от того, что топали сюда по грязным обвалам, да ещё не пойми, где. Рядом я, не волнуйся.
        – Знаю я тебя! Сейчас рядом, а что клюнет, тебя и нет.
        – Никуда не денусь!
        Я натянуто рассмеялся и обнял сестру.
        Мы легли на кровать – на ту самую, на которой, вероятно, умер наш дед. И даже не подумали осмотреть белье. Легли и попробовали уснуть. Мы всегда так поступали с Юлей, когда нам было обоим страшно – встречали сон вдвоём, в одной постели. И я лишь с виду всегда был серьёзным и смелым, умеющим объяснить всё на свете. Сестра же – искренней и смелее: никогда не прикроется какой-то маской. Если на самом деле её что-то тревожит или пугает, она не промолчит. Хоть и компактная – но форы может дать любому мужику: тем, что умеет осадить и поставить в строй любого и с любым характером. И сейчас, что же вижу: моя хрупкая сестричка – так же искренно переживала и боялась... Забоялся и я по-настоящему. И не только оттого, что сам ношу странные эмоции в груди, и не только оттого, чтобы её уберечь от волнений, говоря ей какие-то убедительно-поддерживающие слова, – но прежде всего оттого, что она никогда ещё не ошибалась в своих эмоциях, они её никогда не подводили...
        Но Юля уснула на удивление быстро. А я же ещё долго вслушивался в темноту, окаймленную тишиной, которая нет-нет, а изредка да спорила со скрипом старого дома. Казалось, что вот сейчас где-то хлопнет какая-то дверь.
        Сам на себя навел жути, теперь не уснуть.

        Прошло несколько дней. Таких же, как и первый по приезду: скрипы, шорохи, тяжесть и чувство присутствия кого-то.
        Мы с сестрой находились в кухне. Никого в доме, кроме нас и наших фантазий, точно не было. Но в зале половица всё же скрипнула. А потом ещё раз. И ещё.
        Я глухо выругался, поворачиваясь. А Юля еле слышно хлопнула блюдцем по столу, мол, довольно, и сдвинула брови.
        В конце концов этот скрип стал невыносимым. И мы поднялись наверх, в спальню.
        ...Четвертую ночь к ряду мы с сестрой не смыкали глаз.
        Дед! удивительно щедрый до сволочности человек, конечно же, не обошёлся без подвоха даже после своей смерти.
        Дом был не в порядке – это и так на виду; но что-то в нём ещё таилось кроме загадки и угнетающей ауры скользкого беззлобия, притворившегося вдумчиво-ласкающей угрозой. Дом ещё был не в порядке и потому, что в ином случае дед бы никогда нам его не оставил вот так просто... Об этом и говорило условие в его письме, – чему мы сразу не придали такой значимости, которую стали понимать только сейчас.
        Сегодня же! я, наверное, сошел с ума: почувствовал – будто услышал – как дед хохочет надо мной из своей могилы, почти, как наяву.
        ...Едва начинало смеркаться, дом оживал. Первые дни я считал, что это всего лишь скрипят доски, ставни, старые сваи. Но разве могут ставни вздыхать? Объясните аналитику, устоявшемуся скептику! разве можно в треске древесины – в обыкновенном механическом трении, возникающем из-за микро-деформаций древесины или нарушений её взаимодействия с другими элементами постройки, – угадывать чьи-то шаги?
        И сестра была полностью уверена в том, что в доме кто-то есть. Это сильно давило на меня... За что она вместо меня предположила, что дед жил не один, что, либо питомец какой-то был, но затерялся в бегах от одиночества; либо... либо что-то незаконное происходило в этом доме, пока в нём жил дед.
        Юля много версий предположила, и от них всех сама не сдержалась:
        – Стас, я не могу так. Зачем вообще мы сюда приехали?
        – По условию.
        – Плевала я на это условие! Я правда, больше не могу! Не хочу ни видеть, ни слышать этот дом!
        – Да это ветер, не выдумывай, – сказал так, что было понятно, что я сам себе и не поверил.
        – Какой ветер?! – взорвалась на меня сестра, что я сделал шаг назад. Такой гневной я не видел её никогда.
        Подкравшись к ней – как евнух к османской госпоже, – и осторожно вглядываясь в изломы молний, которые, казалось, иссекались на меня из её глаз, я шёлково произнёс, настаивая и убеждая найденным аргументом не только её, но и самого себя:
        – Юль, наверно, где-то отошла створка... или не до конца закрыто окно. – Мои брови виновато поднялись обратным домиком. – Давай ещё раз проверю комнаты? – предложил я, и сам вспомнил, что в заметках у меня остались чердак и подвал.
        – Да… Нет! – не решалась она. Её ярость от эмоций чуть-чуть затихала. – Не знаю. – Но отважилась: – Только не оставляй меня одну надолго, если пойдешь!
        – Сёсь! – ответил я в стойке смирно, нарочно изобразив хулиганистую улыбку покорного кретина.
        Это слово я всегда использовал, если готов одновременно и нагоняй от сестры получить, и при этом вытворить то, что поможет мне успокоиться самому. И для неё это слово всегда было надёжным – она знала тогда, что я сдержу слово, никуда не вляпаюсь, но при этом сделаю, что хочу.
        Я вышел в коридор, и провалился в густую, как дёготь, темноту.
        Почти полупотухшая лампа висела на стене, и я тщетно всматривался в мрак, сам не зная, что рассчитываю увидеть.
        Вора? – здесь?.. Залетевшую и потерявшуюся в доме птицу? Или... Да что ещё, кроме как не обыкновенное недоразумение, которое нас так пугает эти дни? Что ещё может быть другого?.. Чепуха! Мысли! как их успокоить, если они сами не знают, откуда берутся так внезапно, словно подъём в казарме при тревоге?
        Я чувствовал, как по капле теряю самоуверенность и самообладание.
        За одной из дверей, как назло, заскрипело. Недолго, но протяжно и надрывно. И мне даже почудился шёпот – глухой, неразборчивый, будто кто-то бормотал в соседней комнате, пока скрипела половица.
        Я рывком распахнул от себя дверь.
        И снова увидел лишь вязкую темноту.
        Вернулся в спальню. Сестра спала. И когда успела? – я же недавно вышел из спальни... Но осознал, что опять она уснула. Опять так внезапно. На глазах застыли ещё не упавшие слезы. Не часто видел её такую беспомощную. Почти никогда.
        Я стёр слезы с её глаз родным поцелуем, и они показались мне приторно солеными, чуть горьковатыми.
        – Стас, собираемся, – оказалось, что Юля не спала, а закрыла лишь глаза. – А дом этот кувырком к чёрту, вместе с его плесенью, пауками, скрипом, шорохами, психами и прочим барахлом! Атряпкой дорога, попутный хрен в затылок! Я говорила же, что так не могу! Увози меня.
        Гнев сестры не иссяк.
        – Юленька, – от страха пролепетал я, обнимая её глазами и желая привести в порядок её сознание. – Хоть прям сейчас! Но отсюда ни с кем не связаться, никого не вызвать... Я в посёлок схожу, там найдём, кто нас отвезёт, – да кто хотя бы скажет, когда ходит поезд, когда здесь останавливается... – Умоляющим успокоением проговорив слова, я выдохнул будто лишь для самого себя, протащив целую версту мешков со стройматериалом; –потому что у меня осталась мысль как наваждение: – Но... но я вернусь сюда. Мне надо, сестра...
        Юля наотмашь стёрла тогда слезу, которая успела скатиться.
        – Нет, я сказала!
        – Юль...
        – Если вместе, значит, вместе! Одного я тебя не оставлю. Упёртый же... –  В голосе отчётливо слышалась обида. – Так что, если ты не едешь, не еду и я. Делай, что хочешь. Но одну меня не оставляй!
        И отвернулась от меня на постели.
        Я прилёг рядом. Мысли меня быстро усыпили.

        Наутро я перетряс весь дом.
        Напрасно провозился. Если дед и оставлял где-то масло для лампы, то назло точно забрал его с собой в могилу, червей веселить. Не нашлось ничего похожего и на то, что могло бы вскрыть дверь на чердак: ни лома, ни молотка – словом, ничего нужного. Какое-то барахло. Кроме трухлявой чепухи ничего и не было толком.
        И я решил идти в поселок за маслом, фитилями и инструментами.
        Сестра попросилась со мной.
        Конечно, я не оставил бы её одну, зная её отношение к этому.
        Но она замялась:
        – Хотя...
        Я многозначительно на неё посмотрел.
        – Иди сам. Останусь. Во дворе побуду. Там хоть не так... не так тихо и не так холодно, как в доме.
        Я нахмурился, но спорить не стал.
        Вышел из дома и быстрым шагом направился в сторону посёлка.
        И ни разу не оглянулся. Будто из кладбища шел. Вспомнились все детские предрассудки, поверия и страхи, которые нам внушали бабушки и дедушки, когда мы их встречали, сбегая из дома. А ещё я не оглянулся, потому что сестра тогда бы сразу поняла, что мне тоже страшно оставлять её одну.
        Посёлок был сиротливым и пыльным. Одна главная улица, несколько лавок, маленькая часовня, редкие прохожие, словно другие, и внятное ощущение ауры того, что о лишнем здесь не говорят, что не жалуют незнакомцев, которые задают неудобные вопросы, чего местные не любят.
        Я зашел в хозяйственную лавку, купил масло, фитили и короткий крепкий лом. Вот как знал, что в этом забытое место нужно ехать с наличными! И благо, заранее разменял крупные купюры, которые, уверен, местные и в глаза не видели. Хрустящую голубую тысячную купюру, может, и встречали; но одну банкноту в две тысячи, или в пять – точно ни разу. Купюра номиналом в пятьсот и та в диковинку оказалась торговцу, хоть тот и вспомнил её – вспомнил, что встречал. Долго он разглядывал её, переворачивая в руках по всем сторонам, пока не додумался, что в его лавке нахожусь и я.
        Что надо, взял; но вдруг понял, что в дом я не хочу возвращаться прям сразу. Мне нужно было ещё что-то. Но что, пока не придумал. Скорее всего, мне всего лишь хотелось осмотреться, может, с кем поговорить. Мне нужно было, чтобы кто-то сказал мне, что дом нашего деда – это всего лишь старый и заброшенный дом; жудкий, неприветливый, но всего лишь дом! А не та палата, из которой хочется бежать посреди ночи, забыв и про тапки, и про рассудок.
        На улице нашлось всего два места, в котором можно было бы встретить собеседника, который что-то бы да прояснил по тем историям, с которыми я обращусь. Не важно, кто, лишь бы был человек, из плоти и крови, живой. А то начинает казаться, что в доме, кроме сестры, и скрипы живые, и шорохи, и даже та плесень, которая территориально спорит с пауками и их сетями.
        Справа стояла пивная. Слева – дверь с медной табличкой местного доктора.
        Я подумал о Юли, о том, что первым делом ей не повредило бы успокоительное. Или семечки. Но ими тут никто не торговал. Аж до слёз, как обидно. Поэтому зашёл к доктору.
        Перед тем, как зайти в конторку, подумал, что она будет мрачной, как и всё село. Представил себе табуретку, стол, пилюли и волосатого санитара с челюстью обезьяны... Не знаю, почему, так представил. Но на удивление, место местного доктора оказалось чистым и уютным, компактным. Всё на своих местах: и маленький стеллаж с приборами, книгами и грамотами, и приёмная за занавеской слева от входа, и стол, за которым сидел с виду замечательный, но строгий человек, лицо которого было красивым, иссеченным лишь упрямыми морщинами; с добротно подстриженной бородкой; и с очками на носу, которые только лишь подчёркивали пронзительный и внимательный взгляд.
        – Здравствуйте, – попросил я войти, чуть придерживая рукой дверь, через которую вошёл.
        – Проходите, – разрешили мне.
        Доктор секунду оценивал меня, не дав ни намёка на то, что я не местный, что этот момент его как-то цепляет.
        – Вы выглядите здоровым, – заметил он, когда я, проходя, сказал, зачем пришёл. – Зачем вам успокоительное? Явное дело, местные виды на вас повлияли, но это всего-то психологическая нагрузка от непривычного. Пройдёт – если примите, что это такое же поселение, как и тысячи других. Специфическое, не поспорить, но такое же. Привыкнуть – да и только. А фармацевтикой увлекаться в несерьёзных поводах не есть хорошо.
        – Это не мне.
        – А разница? Если, что у вас, что у того, с кем прибыли, впечатления те же.
        – Это верно. Но моя сестра уже несколько дней не может уснуть, либо засыпает мгновенно, и ненадолго... Неужели ответите – здесь, в таком же поселении, которых тысячи по всей стране, – что без рецепта не продадите?
        Да, я пошёл в атаку. Не знаю, зачем, не знаю, почему. Место нагнетает – о манерах вообще забываешь.
        – Кошмары присутствуют? – не уследил доктор желчи в моей речи. Не захотел уследить.
        – Нет, – послушно ответил я и добавил: – Но она мучается оттого, что не может их увидеть.
        – Кошмары? – Доктор приподнял очки на носу. Он смотрел на меня внимательно, и в его взгляде не было ни намека на насмешку какую или на недоверие.
        Не прошло и нескольких минут, как я рассказал ему всё: о доме, об условии, о скрипах, о шёпотах и о напуганной сестре. А доктор слушал меня так, будто подобные истории были ему давно знакомы.
        И в одну секунду меня словно током прошибло: может, доктор работал когда-то в психиатрических лечебницах, и поэтому так спокойно слушал меня? Оценивал?
        По телу прошёлся ропот и пот.
        – Я да'м вам успокоительное, – лишь ответил он. Но на его лице было отчетливо выражено то, что он многое сказал бы, но профессиональная этика помешала этому.
        Я ошибся.
        Доктор добавил советом – и загадкой одновременно:
        – Послушайте, Стас, не обязательно бессонницу списывать исключительно на психологическую нагрузку. У дома, в котором вы остановились с супругой, нехорошая слава. Не как доктор говорю, а как местный житель. Да и не хотел эту тему поднимать с пустого места; но дом является для вас раздражителем, внешним фактором, так скажем; поэтому думаю, что всё же вам стоит дать внимание и этому акценту. Так как любой внешний раздражитель на здоровье человека ведет обратно же – ко мне.
        Я доктора понял. Поблагодарил, и с мыслями, как поступать дальше, собрался выходить. Но он меня остановил.
        – Прежний владелец дома был неприятным и странным человеком. Редко появлялся в посёлке; сторонился жителей, за что его и невзлюбили. А после некоторых событий, местные ему приписали исчезновения девушек в поселениях, что рядом. Его крепко связали с этими инцидентами. Ну а как иначе думать прикажете? – живет один, на отшибе, ни с кем не общается, никого к себе не подпускает. Тут нафантазировать можно что угодно – и это будет всеми считаться правдой, удобной и нужной. Люди не один раз собирались идти к нему всей толпой – и из нашего села, и из других, – но в последний момент их что-то останавливало. Так или иначе, о прежнем владельце не вспоминают добрым словом. И если хотите узнать о нём больше, – ну естественно! если это вам необходимо, – то вам тогда к владельцу пивной. Ваня почти напротив держит своё заведение, так что не заблудитесь.
        Наконец, строгий доктор улыбнулся. Но тонко.
        – Да уж, не потеряться у вас, – поддержал я.
        – Иван ненавидел его больше остальных. А я не допрашивал – мне ни к чему; не моё дело. Так что уж извольте сами. Но, уверен, у него на то свои причины имеются. – Доктор развел ладони по сторонам, мол, большего ему добавить нечего.
        – Понял. Спасибо, – сказал я; и, сначала неуверенно, но затем смело и участливо, доверчиво спросил: – Вы разумный и справедливый человек. И опытный, грамотный доктор. Что же вы, простите, тогда забыли в таком месте?
        Доктор загадочно улыбнулся:
        – У Ивана Петровича свои причины были ненавидеть прежнего владельца дома, в котором вы с сестрой остановились, – то есть у вашего дедушки; так и у меня есть свои причины оставаться здесь. У каждого есть свои причины на что-то, молодой человек. У каждого и у всего. – На последнюю фразу доктор сделал особое ударение, но ненавязчивое, лёгкое. – Хорошего дня, не болейте.
        На этом и попрощались.
        Значит, всё же в пивную мне придётся зайти.
        Если уж кто-то да мог знать хоть какую-то правду о деде, то точно человек, которого в посёлке боялись не меньше, чем уважали. Это я понял из интонаций слов доктора, который, хоть и немного, но рассказал об Иване Петровиче.
        Пивная оказалась почти пустой.
        За прилавком стоял жилистый мужчина с усталым лицом, но как с объявлением: «Не мельтеши – прибью на горшке».
        Я заказал стопку водки, принял одним глотком и жестом попросил повторить.
        – Последнюю даю. Лакеев нет – бери бутылку, – грубовато ответил владелец пивной.
        – Извините.
        Иван Петрович пристально на меня посмотрел.
        – Если выпить от балды, то пожалуйста; а если как решение проблем или вопросов, то напрасно жрать – не спасет.
        – Так говорите, будто знаете, о чём... – намекнул я. И сделал вид, что его сурового вида я не боюсь. Да, собственно, так и было – без трепета: человек и человек. В деревнях все мужики суровые, особенно такие работяги.
        Владелец пивной фыркнул усмехом:
        – Мне ли не знать о своём же селе? Ты же из дома этого... – Дальнейшее описание моего деда было грубым, крайне негативным, ругательным.
        И снова мне пришлось рассказать всё сначала, хоть мня и не просили... Вид владельца пивной, со злобной и пренебрежительной прихмылкой, заставил меня. Как в допросной: сначала одному офицеру чешешь, потом второму чешешь так же, и третьему, и десятому... Самому не приходилось, но такой вот пример для себя привел, само по себе вышло.
        Иван Петрович слушал молча, протирая полотенчиком теперь столешницу своего прилавка. И чем дольше он слушал, тем темнее и грозней становилось его лицо.
        – Парень, шёл бы ты отсуда, – казалось, по-хорошему предложил он.
        Я приоткрыл рот, не ожидая такого.
        – С тем, чтобы не возвращаться, – подытожил Иван Петрович на мой полуоткрытый рот: наверно, подумал, что я что-то хотел сказать.
        Но для себя он пробубнил словно меня уже нет, однако так, чтобы я это услышал:
        – Надо было сразу догадаться, чья кровь.
        – Иван... – хотел было я завязать разговор, чтобы он стал разъяснительным.
        В ответ старик лишь прожёг меня взглядом:
        – Если останетесь, ничего хорошего не ждите. Не мыкай, а собирай свои хлобтовы прошмётки, и бегом. Если дорожишь своей оставшейся семьёй, то не замедлишь. – Он не давал мне и слова вставить.
        Так я и вышел. Как побитая собака. С маслом, фитилями, ломом и с успокоительным для сестры. Надо было два пузырька брать... В груди поселились чувства тревоги, нестабильности и полумрака густой опустошённости, сковывающей каждый сосуд в голове и каждый нерв в заднице, словно после магнезии.
        Возвращаться в дом не хотелось чуть не до вспышки безумства и приступа тошноты... Но там меня ждала сестра! И потому я пошёл обратно быстрее, чем шёл в сам поселок. Но даже без Юли я не думал, что уехал бы сразу, по одной указке какого-то сурового дядьки, у которого руки заскорозили от тяжёлой работы: было бы лишь больше свободы тогда, и, скорее всего, я бы её потратил на интерес – разобраться, полазать?.. Интерес вкупе с неприятным трепетом, как наваждение: неизменно влекут человека за тем, что скрывает собою любая тень.
        Ещё издали я почувствовал что-то неладное. Животным инстинктом почувствовал.
        Дом стоял тихо – слишком тихо. Так же, как в день нашего приезда, пока мы с сестрой в него не зашли. Но сегодня как-то странно тихо. Словно выжидающе и задумчиво. Будто бы сам дом был заранее свидетелем того, что сам ещё не знал, что произойдёт.
        Я вбежал в дом, пронёсся по ступеням, срываясь на вздох, долетел до спальни и  распахнул дверь.
        – Юля? – позвал встревоженно я.
        Ответа не последовало.
        Повторяя её имя, я распахивал одну за другой двери в комнаты. Тьма и тишина издевались лишь надо мной. И даже ни одна половица подо мной не проскрипела, будь она проклята! Сердце билось так, что, казалось, еще удар, и проломит ребра.
        И только в гостевом холле первого этажа я услышал сдавленные всхлипы. Они доносились из шкафа, который служил заместо серванта прибежищем выставочной посуды, – она была на двух верхних полках; но нижняя часть пустовала, и могла вместить в себя человека.
        Сестра плакала так беспомощно, как только могут плакать дети, когда уже не надеются на то, что их успокоят. Такой я точно вижу сестру впервые. Стало страшно. Но вместе с тем и легче – я её нашел, пусть и такую. Едва получилось вызволить её из замёрзших во времени досок шкафа. Сначала она меня не узнала, и закричала, упорствуя и не подаваясь. Когда пришла в себя, я отвёл её в спальню. Она села на кровать – как на защищенный остров: к ней одной во всём доме она и привыкла, – и рассказала, вернее, попыталась, потому что слёзы и ужас её душили:
        – Стас! они были здесь!.. Все мертвы…
        – Кто?
        – За тобой приходили... За мной… За нами! – последнее она не сдержала и прокричала, утопив лицо в ладони, а колени поджав к груди.
        – Да кто они, скажи толком! – требовал я.
        Она не отвечала.
        Тогда я отдёрнул её от колен и от ладоней, перенял на себя и в упор повторил, почти по слогам:
        – Юля, кто был в доме?
        Бесполезно. Смотря на меня, как манекен, она так дрожала, что связно не могла произнести ни единого слова. Тогда я уложил её на кровать и дал успокоительного, которое взял у доктора. Через некоторое время её дыхание выровнялось, и она словно провалилась в тяжелый, нездоровый сон.
        А сам вспоминал её слова.
        Кто ей привиделся? Зачем мы им?.. Кто мертвы?
        ...В эту ночь я ещё не знал, насколько правдивыми и буквальными были слова сестры.

        Как-то неловко я лёг поверх покрывала, в одежде. И задремал я не скоро. Иногда выныривал из сна, чтобы убедиться, рядом ли Юля, и снова проваливался в казеозную полудрёму. Казалось, так прошли столетия. А очнувшись в очередной раз, я едва не закричал. На миг мне показалось, что сестра лежит на спине с открытыми, застекленелыми глазами и с мертвенно-бледном лицом; и её глаза смотрят на меня – чужие глаза, пустые, голодные...
        Наваждение!
        Передернул головой. Сел на край кровати, повернулся корпусом и только тогда увидел прежнюю Юлю. Затем посмотрел в сторону окна – и увидел её...
        Будто тонкая ветка на ветру, покачиваясь, стояла незнакомая девушка в каком-то бледно-прозрачном сиянии с голубоватым кантом. Она смотрела и на нас, и сквозь нас пустым, отрешенным взглядом, а губы безмолвно шевелились.
        Я не успел ничего спросить – девушка плавно передвинулась без единого намека на движение при шагах, переместилась к двери и исчезла в коридоре.
        Естественно, я бросился следом. Что происходит, было совсем не важно. Наваждение! Бегом – и всё тут.
        И в коридоре мы едва не столкнулись.
        Не знаю, почему, но в полной темноте коридора – нежели в спальне, которую освещал еле-еле ночной свет из окна, – я разглядел её яснее: бледная, странная, невесомая походка; и глаза... в которых напечатался то ли след давней боли, то ли нынешней.
        Она будто ждала меня.
        И я осторожно подошёл ближе. Спросил, кто она, – и спросил так, будто чувствовал себя виноватым. Но за что виноватым?.. Чепуха какая-то.
        Она назвалась Алёной.
        – Как вы здесь оказались?
        – Ваш ли? – недвусмысленно произнесла она, что-то зажав в словах.
        Я сразу понял, что она говорит о доме.
        – Уйти, – ещё произнесла она.
        – Нам? – переспросил я, подняв брови и выломив их домиком: вспомнил угрозу Ивана Петровича. – Это вы заходили днём? И с кем? И зачем? Сестру до истерики перепугали!
        Я наступал. Опять в атаку... Для меня это не свойственно же.
        – Похож, – ответила лишь девушка, оценивая меня.
        И тут мгновенно в моей памяти зачем-то встал образ деда: суровая седина, жесткие морщины, хищный прищур.
        – Нежный...
        – Был...
        – Знаю, – сначала девушка листала слова словно неоткуда, негромко, как из кувшинки; но теперь закричала: – Знаю!
        – Невеста... – Снова голос стал мерным.
        – Женя...
        – Дура! – И опять она повысила октаву голоса.
        – Вы? – у меня получилось зачем-то спросить так, словно издевка...
        – Сюда!
        – Уйти...
        – Отвез!
        – Дура!
        Я не понимал. То спокойно, то нервно девушка что-то говорила, и соединить цельную речь я не мог. Понимал только одно: её распирало то от сожаления, то от гнева.
        – Нежен... – повторяла она.
        – Нежен...
        – Нежен...
        – Дура! – Я только начал привыкать к её монотонному, медитативному голосу, нежному, как и само слово, как она опять прервала себя вскриком навзрыд. Я чуть не подавился вдохом.
        – Глаза... – поменяла слово девушка.
        – Глаза...
        – Рыба!
        – Рыбьи...
        – Пустота...
        То ли она описывает моего деда, то ли бредит. Полнолуние же.
        – Подвал... – Это слово она произнесла со страхом; оно ей еле далось.
        – Сундук... верх… Верх! Замок... Уйти…
        И опять:
        – Дура!
        – Знаю. Но что за сундук? об этом скажите. Мне надо в подвал? А наверх зачем? Что на чердаке? – допытывал я, вывалив всё и сразу, потому что сил терпеть её несвязные слова не оставалось.
        – Тяжело...
        – Объясните же... – тщился я.
        – Дура! – перебила девушка и зарыдала.
        – Крышка...
        – Крышка...
        – Крышка...
        – Что за крышка? От чего? Сундука?
        – Женя.
        – Он гниет вместе с крышкой. А вы о чём?
        – Дура!
        Обессиленно я опустил плечи. Устал, словно оттого, что кричат на меня всюду и сразу – на самом же деле девушка кричала в какую-то пустоту, хоть и лицом была ко мне.
        Несколько раз она ещё повторила прежние слова, и так же несвязно; не слыша их, я начал обдумывать их значение. Как она стала говорить другое:
        – Кровать... Бросил… Бросил! Бросил… Вниз… Стуки… Стуки...
        К смене её тона я уже привык, как привыкают к мерному звучанию настенных ходиков.
        – Дура!
        – Дверь...
        – Колотит...
        – Колотит...
        – Вам холодно? – спросил я, как болван.
        – Дура! – на этот раз, прокричав, она приблизилась ко мне в упор со всем мрачным оттенком бледного стекла глаз и сдвинутых изломов бровей, чем меня и напугала. Я выругался.
        А девушка продолжала, отступив на шаг:
        – Колотит...
        – Колотит...
        – Дверь...
        – Верх...
        Пока она чеканила слова, я перебрал их все. Если речь идет о моём деде, то чердак и подвал места непростые, и не зря забиты. Но кто же она всё равно? Пьяная? И чем вымазалась?..
        – Навсегда...
        – Навсегда...
        – Навсегда...
        – Дура!
        – Печально, – участливо выплюнул я. – Но можете ответить наконец, или нет: что на чердаке?.. – И, опережая, сказал, предположив: – У меня только успокоительное. Надо?
        Точно, выпила.
        – Нежный...
        – Рыба...
        – Кровать...
        – Дура!
        – Колотит...
        – Колотит...
        – Верх… крышка… Дура! Крышка… Сундук... Колотит... Колотит...
        Перебрала все слова, какие знала, как чётки; все, что нашла.
        – Дура!
        – Послушайте, дура, – я начал закипать. – Не несите чепухи и убирайтесь отсюда. Или я попросту выволоку вас.
        – Подвал! – снова девушка была в ужасе. Но в каком-то неестественном – не человеческом; словно в искаженном зеркале. Хотя глаза блестели, словно две свечки, готовые вот-вот погаснуть, оставив лишь свою правду слепому огарку.
        – Уйти...
        – Уйти...
        Я хлопнул ладонями по бёдрам.
        – Нельзя...
        – Да как же нельзя? – вон лестница вниз, там и выход!
        – Нельзя!
        Я снова выругался, и жёстче.
        – Подвал...
        – Там...
        – Там...
        – Подвал...
        – Вера...
        – Нельзя!
        – Подвал...
        – Уйти...
        – Дура!
        – Зараза, – выронил я, выругавшись.
        – Вера...
        – Впусти... Впусти!
        Девушка умолкла. Лицо её вытянулось, будто она снова увидела перед собой то, что происходило с ней много лет назад.
        Я неохотно окликнул её, но она меня не слышала.
        – Больно...
        – Подвал...
        – Вера... Впусти! Больно... Больно... Вера! Впусти... Дура!
        – И Вера дура? – злился я всё сильнее.
        – Верила...
        – Уйти...
        – Подвал...
         У меня заболела голова. Она ещё и раньше заболела, но я не заметил. Ощутил спазм только, когда неразборчивая и нервирующая речь наскучила.
        – Быстро... Сделал... Страх... Нет… Подвал... Сундук... Уйти... Сделал… Сделал! – последний глагол прозвучал, как раскат грома.
        – Нет сил...
        – Нет...
        – Нет...
        – Конец... Конец… Подвал... Дура!
        Девушка повернулась ко мне спиной.
        Тогда-то вся мозаика и сложилась: я увидел разодранную ткань, засохшую кровь и страшную рану между лопатками – такую, будто её насаждали на тяжёлый и ржавый крюк.
        Чудовищно!
        У меня от ужаса свело руки; самопроизвольно на лице заходили желваки.
        Не успел отойти от увиденного, как девушка скользнула вниз, к подвалу. И уже оттуда, из темноты до меня донёсся её голос – певучий, почти жалобный.
        Она произнесла моё имя.
        Моё сердце забилось так гулко и сильно, что мне показалось, что я его слышу где-то снаружи, а не у себя в груди.
        Хоть я и устоявшийся скептик, но нужно было быть устоявшимся дураком, чтобы не понимать, что только что ты дурой и пьяницей обозвал призрака!
        ...Так или иначе, я понимал, что самое страшное место в доме – подвал, куда меня и ведут. И вместе с тем явилась и оторопь: стоит ли спускаться? Можно же и не вернуться.
        Но я всё равно сделал шаг вниз. Будь что будет. Только о сестре я не подумал... Но спускался – этим и объяснил себе то, что, кажется, назад ходу уже нет.
        Деревянные ступеньки жалобно и вкусно скрипели под ногами. Внизу было темно и холодно.
        Девушка стояла там, почти не двигаясь, – изредка и почти неуловимо, как шёлковая занавеска на бережливом порыве ветра, лишь покачивалась. Она смотрела на меня. И впервые за всё время – улыбнулась.
        Я хотел что-то сказать, но не успел. Она оказалась рядом мгновенно. Холодные пальцы рук сомкнулись на моей шее. Я попытался вырваться, но её хватка была сильнее – гораздо сильнее и крепче, чем у живого человека. Последнее, что я увидел, были её глаза – две бледные жемчужины, как два перла отчаяния. Но в них при этом не было ни злости, ни страха – ничего, кроме обречённой пустоты.
        ...Очнулся я в коридоре. С большой шишкой на лбу и на том же месте, на котором чуть не наткнулся на дуру, к которой успел даже привязаться. Но во сне, оказывается. Наверно, в темноте споткнулся о выступающую доску половицы и упал, обо что-то ударившись. И отключился. – Умеет же наш мозг играть с нами в таких местах, как этот бубнящий дом!
        Вернулся в спальню к сестре.
        Всё равно я же помню то бормотание девушки из сна. Её нет – но чердак и подвал-то на месте; как и их тайна, которая немного приоткрылась: частично я сну поверил. Не зря же двери в них заколочены. Для чего, и что там находится, – эти вопросы подождут. А сестра – нет. Услышал, как она проснулась. Видимо, её разбудил тот грохот, с которым я свалился. И без сознания, значит, я был вовсе недолго, раз уж не слышу её встревоженного голоса.
        Только шорохи ног в поисках тапок возле постели.

        Несколько дней подряд я находился возле сестры и слушал её слабые стоны. Ни с того, ни с сего она слегла, – а я и понять не мог эти дни как предпосылки к такому исходу её срыва... И что поделать, не знал. Бежать к доктору? – да так и поступил! Но его конторка была на замке, а местные ничего не отвечали, будто и нет меня.
        А ещё по-прежнему я слушал скрипы за стенами. Настолько привык, что даже гнев на эти звуки стал каким-то родным, язвительным:
        – Цыц там! нигролом* смажу! – сумасшествовал я. Развлекался, казалось, чтобы хоть как-то себя отвлечь от состояния Юли.
        И ещё почему-то знал, что встречу прежних гостей, – это они, оказывается, набегали в дом, когда я ходил в село за маслом и ломом. А я не верил сестре... Вчера и подтвердилось: услышал от местных, которые, проходя мимо меня и не замечая, обсуждали это между собой, как обыкновенную сплетню.
        Но не думал, что это случится так скоро. Хотя... скоро или долго, понятия растяжимые и неустойчивые: мы же в этом доме не один и не два дня размещаемся. Естественно, эта встреча неизбежна. Но так нежеланна.
        Я вышел из спальни за водой. Спустился в кухню, наполнил графин и вернулся обратно. И в конце коридора заметил женский силуэт.
        В первый момент я решил, что Юля сумела, наконец, подняться с постели.
        Я её окликнул. Но... Но это была не она.
        Шагах в пяти напротив меня начерталась фигура.
        – Побеспокоила? – без вкуса произнесла фигура в иссеченном каком-то скучно-карем балахоне и с распущенными длинными волосами, местами скомкивавшимися в узлы.
        Как рыба, я полуоткрыл рот.
        – Не подозревала, что вы ещё здесь.
        – Чего вам? – словно, отрезвев, спросил я. И меня посетило снова чувство недовольства, подпертого гневом из-за подобных нахальных визитов, хоть во сне, хоть наяву.
        – Только убраться.
        – Убраться? Пожалуйста. – Я указал корпусом тела и взглядом на лестницу. Ведущую вниз, к выходу.
        Фигура расхохоталась.
        – Что это вас так невежливо рассмешило?
        – В доме убраться! – пояснила фигура, словно забавляясь со мной.
        – Без бригады поломоек не обойдетесь. Так что не тратьте время. Прошу. – Я снова указал на выход.
        – А познакомиться снова тогда можно, раз уж пришла? Я из поселка, и вот навестила соседей.
        – Сестре не здоровится, нам не до гостей. Извините. – И снова указал на выход, но теперь развернулся корпусом тела вбок по стороне к фигуре, чтобы она могла свободно пройти, а куда – указал ладонью.
        – И вы не узнали меня? – словно не слышала, спросила.
        Подумал, что ещё одна дура, но уже явная.
        – Каким образом? Впервые вас вижу.
        – Вы сами же меня и приглашали, когда ходили к нам в поселок. И к доктору зашли, и к Манилову... – Девушка что-то путала, но голос её доказывал обратное: она точно знала, что говорит.
        От этих слов мне стало не по себе больше, чем от ночных шорохов и скрипов в доме. Не по себе, именно, как противно.
        – Я бы запомнил, – упорствовал я стойко.
        И всё же она говорила так просто, так буднично, как будто мы на самом деле с ней давно знакомы. Но ни за что не поверю! что я мог бы забыть пригласить такую специфическую особу в такой незаурядный, скажем так, дом...
        – Вам дурно? – спросила она, заметив, как я кратко прикоснулся ко лбу пальцами руки, опустив на один лишь миг взгляд в пол... И, наверно, действительно с моим сознанием что-то происходит, если я в её вопросе услышал это въевшееся горлопанящее слово из сна на днях: «Дура!»
        – Нет-нет, спасибо. Хотел припомнить всё же, знакомы ли мы именно настолько, но не получилось. – И развел руками, мол, всё же девушка ошиблась, одновременно с этим жестом и извинился.
        – А вы изменились... – словно на своей колее, произнесла она.
Если бы я не отдавал отчёт в том, что в этом посёлке все либо непонятные, либо чудаковатые, даже доктор, то я бы попросту взял бы да выпроводил барышню силой, прям сейчас же. Но её упорство с каким-то своим непостижимом шармом всё равно да подчиняли меня и мой интерес, – общаясь с такими людьми, всё равно, что изучаешь экспонаты в Кунсткамере.
        – Стали моложе... – говорила она, будто листала историю давно забытой книги, но которую взяла в руки.
        И моё выжидающее молчание действовало на фигуру, как на курок, который она в любую минуту готова спустить.
        – Изменились... Но вы ли это? – Можно было подумать сначала, что девушка опомнилась. Но теперь нет. Она имела в виду другое...
        – Евгений?.. Или... Вы же не он, правда?
        Дошло! Прям, как день рождения, радость какая.
        – Я его внук!.. – выдохнул облегченно я. – Дедушка умер неделю назад. Теперь прошу оставить нас.
        – Простите, Стас, – проявила вежливость она и вставила: – Я Катерина. Частенько раньше гостила у вашего дедушки, помогала по хозяйству.
        – Спасибо...
        – И я не смогу уйти, – вставила она, когда я хотел снова, но в последний раз вежливо, попросить её направиться к выходу.
        – Почему же? Ноги есть, цель есть – и вперед. – Кажется, я примусь ей грубить, если разговор такого мотива продолжится.
        – Я пробовала. Но не могу. Не могу открыть крышку.
        Опять эта крышка. Как и во сне.
        – Я сломала все ногти! В кровь ободрала пальцы!.. – жалостливо поделилась она, но чем возбудила только отвращение. Таких малодушных людей я ещё не встречал – чтобы вот так, в открытую демонстрировать пренебрежение к чужому дому и игнорировать уважение его жильца, и вместо этого нести какую-то ерунду!
        – И коленки побили, – добавил я сурово.
        – Не верите... – досадно она произнесла, вздохнув. – Но оттуда не выбраться! Знаю.
        – Прекращайте дурака валять! Марш! – Хотел было к ней подойти и взять под локоть, чтобы вывести, но почему-то остановился с полушагом.
        Раз так, то разберусь с помощью местных придурков, что за въепертень* творится с домом, с чердаком и подвалом. Было не до этого – за сестру переживал и переживаю, – но отвертеться, кажется, мне не дадут. Надо с этим заканчивать, дождаться, когда Юля поправится, и ехать отсюда.
        – Не хотите уходить, тогда рассказывайте, о чём вы. Если не скучно. – Последнюю фразу я произнёс как издёвку.
        – Очень много лет я лежу в сундуке.
        Как же невовремя куда-то делся их доктор! Словно каменный, я молча смотрел на девушку.
        – Ваш дедушка сказал, что я там останусь навсегда... Но я не хочу этому верить.
        – А я не хочу верить ва'м! – вынеслось из моего рта, будто коса нашла на кость.
        Но она говорила так спокойно и легко, словно рассказывала о чужом несчастье, а не о своём. Это прежде всего и отталкивало, противило. И всё же в её голосе не было ни капли фальши – это я понял не сразу, а только сейчас, по чьему-то щелчку пальцами. А разум всё равно отказывался принимать то, с чем она делится. К тому же, я уже слишком много видел и слышал в этом доме, чтобы просто взять и рассмеяться ей в лицо.
        – Я сирота, – сказала она. Будто это что-то должно было поменять в моих эмоциях и суждениях или что-то значить. – С детства работала по чужим домам, а потом получила письмо с предложением следить за хозяйством у Евгения Павловича здесь в Положенке*. Платили хорошо, а на старом месте меня ничего не держало. И я приехала. Поначалу я боялась вашего деда. Но он оказался щедрым, учтивым и ни разу не повысил на меня голоса. Да большего я и не ждала. Только дом, где я была бы кому-то нужна, где я имела бы свой угол... Была, впрочем, у вашего деда одна странность: он строго запрещал мне убирать подвал. Обычно я только пожимала плечами – нельзя, значит, нельзя. В пустом доме и без подвала было чем заняться. Но однажды мне стало любопытно; привычный вид дома, его комнат и коридоров наскучил, и я решилась проследить за Евгением Павловичем. После ужина он, как обычно, взял лампу и спустился вниз. И я пошла следом. Потом свет лампы погас, и я услышала чем-то невнятный, но очень пронзительный звук: резкий, хриплый такой звук, как скрежет, – это камень скрипел по камню, будто тяжелый валун откатили от стены. Я осторожно двинулась дальше...
        Я прекрасно понимал, что следующее, что услышу, будет плохим.
        – И что же вы увидели? – Не мог поверить, но мне на самом деле стало и невыносимо интересно, и одновременно тревожно.
        – Как лампа вспыхнула прям передо мной. И уродливое яростью лицо вашего деда ясно поясняло, что я совершила ошибку. Он что-то сказал, но я не расслышала, потому что была сильно напугана; а потом он начал меня душить. Я потеряла сознание, Станислав.
        Только сейчас опомнился: ей я имени своего не говорил. Да это и вовсе сейчас не имело никакого толка! Да и в принципе, какой смысл от всего того, что я сейчас слышу? Выдумки сумасшедшей.
        Однако она местная; и точно должна знать тайны этого дома, раз уж была в него вхожа. Хоть и таким путём, а я всё равно докопаюсь до всего того, что меня волнует. Пока сам не встречусь с тайнами дома, глаза в глаза.
        – Он волок меня вверх по лестнице, – продолжала девушка. – Я видела сундук. Огромный, окованный! и очень холодный... Я окончательно очнулась, когда ударилась затылком об угол этой адской коробки. Ваш дед Женя сложил меня на дно, как соломенную куклу. Я умоляла его, кричала, просила ради всего святого... А он только захлопнул крышку. И знаете, Стас...
        Катерина вдруг поменялась лицом – оно превратилось в восковое.
        – Сразу как-то стало темно, и ни единого звука. Будто не в сундуке я, а в вакууме, в котором нет ничего, кроме давления. Моя грудь только и была этим давлением, не могла дышать – а так хотелось… Я же молода!
        Громыхнуло мгновение обиды и тут же стихло.
        Я всё ещё не мог и не хотел поверить услышанному. Но что ни сделаешь ради какой-никакой, а правды. Это же моё наследство... будь оно не ладно. – Но теперь стало понятно, что за сундук. И капли пота снова скатились по всему телу, как густая варь: значит, то был не сон, когда мне пыталась что-то сказать первая фигура, Алёна... Мне надо его открыть. Надо. И убедиться в том, что я не схожу с ума, а сошли с ума все только здесь, в этом посёлке! Или... наоборот – убедиться, что уже сошёл.
        Пока читал свои мысли, фигура куда-то делась, как не было.
        Голос сестры только привел в чувства:
        – Чего стоишь? Ты же за водой ходил...
        Слова сестры потонули в мыслях, и видимо, не только в моих.

        Не знаю, как, но до утра своё додремал... Жаловаться на нехватку сна было бы нагло в такой-то истории. А как только рассвело, я вооружился ломом, который приобрел в посёлке, вбежал по лестнице и стал яростно, ревностно срывать доски с двери, которая вела на чердак. Хотя бы это надо было успеть, пока Юля снова спит. Думаю, до обеда точно не проснётся.
        Алёна, которая, как мне казалось раньше, была из сна, стояла сейчас рядом со мной и всё время молча следила за моими движениями. Увлечённый, я даже не слышал своего дыхания, как и не видел сначала её саму.
        – Дура!
        Напугала! Выронил лом, забыв, на какой доске остановился.
        – А! ну привет, – вспотев, бросил вскользь я и продолжил вскрывать дверь чердака.
        Оставшиеся доски, которые, казалось, ещё на днях были прибиты намертво, сейчас же поддавались легко. За считанные минуты я распечатал дверь.
        Но стоя уже на пороге, я вдруг засомневался.
        Что я пытаюсь доказать? И кому? Если себе – то зачем? Что я хочу увидеть за этой дверью? Скорее даже – что не хочу? И если всё, что пытались вымолвить обе девушки, правда, то как я продолжу не то, чтобы оставаться в этом проклятом доме, в этом проклятом месте, но как жить дальше – с таким наследством?.. Ладно там, на работе узнают темную историю моей семьи: ерунда – я-то при чем? Но как жить-то с таким клеймом самому для себя?
        Но рука сама легла на ручку двери.
        И тут же передумал – решил сначала пойти к сестре, справиться, как она: если ещё спит, что вероятно, то послушать, ровное ли дыхание; если проснулась, то спросить, нужно ли чего. В любом случае, сейчас мне больше всего необходимо было видеть что-то родное, кого-то дорогого и близкого сердцу.
        В другой день поднимусь сюда. Главное, чтобы Юля не узнала, чем я занят, и каким опытом обзавелся: она первая же мне справку выпишет вместе с направлением!
        Однако стоило мне вернуться к спальне, – скажем, к нашей с сестрой крепости в этом никому неугодном доме, – как я понял: после всего услышанного я уже не смогу делать вид даже для Юли, что сундука не существует.
        Так что противоречиво вернулся обратно почти сразу.
        Мансарда действительно была завалена старым барахлом, какой-то вазелиновой рухлядью. Какие-то стулья, комод, прикрытый тряпицей холст... И сундук. Он стоял ровно там, где в догадках я и ожидал его увидеть: по центру, но чуть ближе к окну – большой, запылённый, с тяжёлым амбарным замком.
        Катерина уже каким-то образом стояла возле него. На толстом слое пыли под её ногами не оставалось ни единого следа. Она указала на сундук пальцем.
        – Дура! – пронеслось со стороны лестницы.
        Девушка же вопреки надрывному заявлению Алёны невозмутимо сообщила, что в нём – она сама.
        ...Не знаю, была ли в сундуке действительно Катерина. Очень хотелось, чтобы это было шуткой, розыгрышем, – подготовленным, несмешным и жестоким, но – розыгрышем!
        Но ответ – любой – всё равно был перед глазами, рукой подать. Сегодня же и закончится этот кошмар, и мы с сестрой уедем, как только она поправится. Доктор бы скорее вернулся! Юля сама имеет отношение к медицине, но при ней не было ни препаратов, ничего.
        Я решительно вдел лом в дужку замка, навалился всем телом и начал раскачивать запор. Замок поддался и наконец со звоном отлетел.
        Теперь Катерина смотрела на меня отчего-то слишком весело. Почти одобряюще. И меня это меня пугало.
        Преувеличенно медленно я поднял крышку сундука и... внутри зашевелились тени, словно языки чёрного пламени – такие же, которые я случайно, краем глаза, встречал, поднимаясь по лестнице. Они метались, тянулись вверх, будто пытаясь выбраться да не могли... И я не выдержал. Захлопнул сундук и бросился вниз, не оглядываясь, не спотыкаясь. Даже темень, которой была замызгана лестница, как-то взяла и просветлела.
        На очередное утро я настойчиво решил во всём разобраться: чтобы закончить этот фарс. Едва рассвело, как я принялся за нехитрые сборы. Заправил лампу, с какого-то чёрта взял старый наган, который случайно нашёл среди кучи остальной дряни в ящике письменного стола деда, ломик – и тревогу, с которой спорила отвага. С лампой в одной руке и с бессмысленным наганом в другой, я стоял у лестницы и убеждал себя, что настала пора свести короткое, но такое выдающееся знакомство с соседями.
        Сердце колотилось, как у загнанного зверя, претерпевшего шок. Я повторял себе одно и то же, как радио: «Топай гордо, бзди смело!»
        Но гордости во мне было куда меньше, нежели страха.
        Куда идти? Выбора не густо – чердак или подвал, – но до чего сложных выбора. Всё ж решился на чердак – как-никак, а с ним я уже познакомился.
Ну, пошли. Выдохнул, взглянув на ступеньки лестницы, словно бросив ей вызов, и поднялся.
        Подошёл к сундуку. Такой жути, как вчера, я не ощущал, но всё равно чувствовал неприятный оттенок хладнокровия воплоти: чувство вакуума. Но осмотрев чердак ещё раз, более внимательней, решил, что вся суть не здесь, а внизу. – Слишком уж многое в этом доме начинается именно с подвала... Развернулся и направился вниз. И с таким ощущением физической усталости, взявшейся ниоткуда, словно я не на чердак поднялся, а осилил стальную лестницу в Ляншане*. И как будто бы исчезли весь запал и уверенность.
        Но надо.
        Ступеньки, ведущие в подвал с первого этажа, ещё не успели сточиться, да и кладка была почти новой, наверно. Дрожащий бледно-шафранный свет лампы полоснул по его тьме. Место я осматривал более внимательно, чем чердак: стенку за стенкой, шаг за шагом. В углу грудой валялись какие-то садовые инструменты. С другой стороны стояли пустые полки. Когда-то здесь, видимо, хранили припасы, но теперь ничего, кроме пыли и дуры, не осталось.
        – Дура! – напомнила Алёна о себе.
        Я уже собирался отвернуться от озяблой* и смирившейся со временем столешницы, как вдруг понял, что... Нашел! В центре каморки висели огромные мясницкие крюки. Они были предназначены, очевидно, для туш; на них ещё можно было увидеть почерневшие, свисающие ошмётки плоти. Только чьей?.. Вспомнилась страшная рана на спине у Алёны, её сбивчивый, кусковатый рассказ и её мертвенно-бледное лицо со стеклянными глазницами.
        Всё стало слишком понятным...
        В этом душном подвале дед поддел её на крюк.
        Именно здесь её... не стало.
        Алёна умерла дико, мучительно, извиваясь от боли, и с каждым рывком всё глубже насаживая себя на железо...
        Кошмар!
        Я невольно вспомнил слова сестры, которые она произносила в бреду.
        «Ты просто не знаешь, Стас... Они! все! тут! умерли...».
        Юля, моя милая Юля... Откуда она это знала? Неужели она и правда видела всё то, что скрывал от нас этот дом? Почему оказалась права?
        Я понял, что должен идти до конца. Пирдячим паром, но до конца.
        Должен раскрыть полностью тайну этого несчастного дома, иначе все эти ночи, этот кошмар, это безумие вокруг меня и сестры окажутся напрасными. Никчёмным сумасшествием, которому место только в томах по психиатрии.
        Из подвала другая лестница вела вверх, в мансарду. Вот, значит, что за лестницу я видел в первый день, которая уходила в сторону от той, которая вела к чердаку!  Крепко сжав лампу и наган зачем-то – он будто приклеился, – я начал подъём.
        Сундук стоял там же, где я его, подразнив, и оставил. Я поднял крышку медленно, не наигранно, как в первый раз. Ощущение, что будто открывал не старый сундук, а чью-то могилу. И увидел именно то, что больше всего боялся увидеть... В углу лежал крошечный череп. Его размеры не оставляли сомнений: останки принадлежали молодой девушке.
        Я отшатнулся так резко, что едва не выронил лампу.
        Вспомнил Алёну и Катерину, мысленно произнеся их имена.
        ...Всё же такое, значит, наследство ты мне оставил, дедушка? Что же ты натворил, чудовище!
        Мгновенно разум показал мне картинки, как дед закрывает девушку в этом ледяном сундуке. Как она задыхается в темноте, и как в кровь сдирает пальцы, пытаясь выбраться, пока, не обессилив, борется с желанием вздохнуть в последний раз...
        От этой картины в горле у меня пересохло так, будто я сам надышался этим ядовитым воздухом замкнутости.
        Мы не можем оставаться в этом доме ни минуты!
        Но сестра... Она по-прежнему лежала наверху в поту, жару и бреду. Чтобы вывезти её отсюда, мне нужна была помощь. Но дождёшься её от местных! как же. Взять того Ивана Петровича – прогоняет, видеть не может, а попроси его помощи в том, чтобы уехать, то закроет глаза, скорее всего.
        Я поцеловал сестру в лоб. И проговорил нежно, что вернусь, что пусть ещё немного потерпит.
        В ответ она прошептала что-то бессвязное, и в её голосе было столько ненависти, будто она видела перед собой не меня, а кого-то другого, будто кровного врага.
        В прошлые разы дорога до посёлка у меня заняла около часа. Но сегодня она оказалась вдвое короче. Я топал так быстро, словно сел на включенный паяльник.
        Куда зайти, вопроса не возникало. К доктору. Он оказался в своей конторке. К тому же, видеться с Иваном Петровичем мне совсем не хотелось.
        – Здравствуйте, Станислав. Как супруга? Стало лучше?
        ...А я рассказал ему всё, даже поздороваться забыл. Абсолютно всё, даже то, что считал сном. Да я и сейчас думаю, что нахожусь в кошмаре, что скорее бы проснуться.
        Доктор выслушал меня серьёзно. И на этот раз на его лице не было ни капли прежнего спокойствия, невозмутимых манер и беспристрастной стойкости.
        – Вы поселились в проклятом месте, – сообщил он. – Понимаю, слышать такое от меня странно, мягко скажем; но не будем забывать, что и я остаюсь жителем этого нестабильного посёлка, – естественно, мимо меня не могли пройти ни события, ни случаи, ни слухи. То, что вы рассказали, – чудовищно. Однако это меня не удивляет вовсе... Ваш дедушка был небезобидным человеком – если эпитет упростить до минимума. О его молодой жене и пропавших девушках тут судачат уже немало лет. Поговорите с Иваном, – верно, снова к нему. Обо всём знать может только он, никто другой. К слову, другой помощи здесь, кроме как от него, и не найти. Отвёз бы вас и я, но за мной самим машина приезжает, если это требуется, и, если поезда у нас не останавливаются. Не сердитесь. Могу вам дать несколько антипсихотических препаратов. И – в меру.
        На последнюю фразу доктор сделал исключительное ударение – как приказ в применении.
        Я поблагодарил его за всё, принял лекарства и убежал; уже у входа развернувшись и подойдя к нему с тем, чтобы пожать руку.

        Я влетел в пивную, как с пинка.
        Иван Петрович находился там же, где я видел его при первой нашей встрече. Увидев меня, он неприязненно сдвинул густые брови, похожие на больших гусениц, будто готовый в любую минуту выгнать меня. Но сначала заговорил – и раньше, чем я успел открыть рот.
        – Ты внук Жени?.. Пшёл отсуда, пока ведром с помоями по морде не выдали. Хлобтово бырмынгулды.
        – Простите, Иван Петрович, я бы никогда не пришел к вам снова. Мне очень нужна помощь!
        Иван открыл рот, насколько хватало его варежки. Я – и помощь просить?! Наглость какая.
        Но я продолжал, чуть не плача:
        – И клянусь, если бы у меня был другого выбора, к вам бы я не пришел!..
        И рассказал ему абсолютно всё, как было. Первое время старик меня слушал сквозь уши; но по мере услышанного поднял на меня глаза, понимающе, и оставил тряпку, которой без цели раньше натирал всё, что попадалось ему под руку, лишь бы сдержать раздражение ко мне. Однако Иван Петрович, хоть и обратил на меня свой взор, но всё же слушал непроницаемо с лица – отчего я понять не мог: вышвырнет ли он меня, или протянет руку.
        Я не успел договорить и до половины, как он действительно сменил свое отношение – поднял свою руку. Думал, ударит, но обошлось. Выставил передо мной ладонь:
        – Хорош, – спокойно остановил он; но в этом спокойствие и в этом слове было столько силы, что противостоять было невозможно. – Едем мигом.
        Иван Петрович запряг лошадей, и мы выдвинулись. Никогда я не ездил в повозке! Видел только по телевизору, а сам тогда фантазировал: эх, и мне бы так... Но сейчас я даже и не думал о том, что мечта осуществилась. Было совсем не до мыслей, на чём ехать, – хоть на кобыле, хоть на тракторе. И Манилов гнал свою коробчонку так, будто мы опаздывали на выборы. Но всё же, когда мы подъехали к дому, небо уже порозовело, а Солнце клонилось к закату. Ещё немного – и дом снова остался бы с нами наедине до самой ночи, а с неё – до неизвестного утра.
        Я выскочил из повозки, не дожидаясь её полного торможения. Перепрыгивая и матеря ступени, я взмыл наверх, к спальне.
        Слава богу, с сестрой ничего необратимого не случилось. Она по-прежнему горела в жару, но дышала. Следом в комнату зашел Иван Петрович.
        – Покажи мне, что видел, – вполголоса скомандовал он, не переступая порог спальни. – Я должен увидеть сам.
        Я переспросил, зачем ему это понадобилось; нам же надо просто отсюда уехать. И, мол, как только мы уедем, смотрите, что хотите, и где хотите.
        – Выйдем, – сказал он в последний раз.
        Я дал лекарства Юле и вышел в коридор.
        – Сопля, ты мне мозг поролонить будешь? С твоих рассказов, по-твоему, я только маршруткой для вас стану? Ты сам помощи просил. А я прошу – правды! И чтобы подтвердить её, мне нужно видеть всё то, что видел ты. Мало ли, что вы тут оставили, а нам всем селом разгребать потом...
        Его недоверие и недовольство, наверно, можно было понять.
        – Правды – или хотя бы то, что от неё осталось... – слова Иван Петрович произнес, как из трубы: вязко, тяжело и грустно.
        Я не ослушался. И мы поднялись на мансарду.
        Едва взглянув на останки в сундуке, старик сжал губы, отступил к окну и тихо, приглушенно заговорил. Слова давались ему ещё тяжелее:
        – Лет двадцать... может, чуть больше... Девушка молодая, не рожавшая ещё. Кости не такие старые, каким могли бы быть...
        И он понял что-то, когда отошёл от сундука:
        – Господи, Катя! Катенька!.. – сдержанно почти прорыдал он.
        И обращался он уже не ко мне: внизу, за окном, в разросшемся саду, он увидел кого-то, кого ждал всю пройденную жизнь, и в чьё возвращение уже перестал верить. Иван Петрович рванул вниз так, как я не ожидал бы от человека его возраста. Я едва поспевал за ним.
        – Дура! – провожала нас Алёна, пугая остервенелым воскликом*.
        И действительно, в саду стояла девушка лет семнадцати, хорошенькая, как пестрые весенние наливы.
        Старик остановился в шаге от неё, будто боялся протянуть руки и развеять наваждение. Она тихо всхлипывала. А он смотрел на неё так, словно видел чудо.
        – Катя... Доченька... Ты...
        – Ты жива!
        Старик не знал, то ли радоваться, толи рыдать:
        – Я ведь уже не верил! Старый чёрт, я совсем потерял веру...
        – Папа... – промурлыкала девушка. – Папочка...
        Иван Петрович попытался прижать дочь к груди.
        Его руки схватили пустоту...
        Но девушка же стояла перед нами! – этого нельзя было отрицать!
        Вот только её не было...
        – Прости меня, папа... – произнесла Катерина. – Я тогда ушла сама. Он был немолод, но очень хорош собой... Я не смогла отказаться, когда он позвал меня погулять. Он привёл меня в этот дом, а дальше... а дальше я уже не смогла вернуться. – В голосе несчастно стояли обречение с сожалением. – Я очнулась в тесной, холодной комнате. На полу была нарисована пентаграмма, а на полу горели высокие, черные свечи. Потом я поняла, что я привязана к полу. Руки онемели. А затем появился он... с длинным и страшным ножом в руке...
        – Что он сделал с тобой? – упав от бессилия на колени, рыдал гневным голосом старик.
        Молчание. Несколько секунд всего.
        – Он сам может тебе рассказать, – произнесла Катя теперь серьезным, но спокойным голосом. – Он же стоит рядом с тобой.
        ...Девушка показывала на меня.
        Алёна тоже появилась, как ниоткуда, показывая на меня.
        Иван Петрович, словно не владея своими членами*, туго повернулся корпусом тела в мою сторону. И медленно поднялся, не спуская с меня глаз – они, казалось, следили даже за моим дыханием, как две черные бусинки у змей. В наступившей тишине только хрустнули костяшки пальцев старика. В его взгляде вспыхивала слепая ярость.
        – Одумайтесь! – вскрикнул я. – Катя исчезла много лет назад! Мне всего двадцать девять – как я могу быть хоть как-то причастен?
        И я мгновенно плюнул по всей морде всему своему скептицизму:
        – Это морок! Дом оморачивает вас! Всех!
        Если бы я не сказал этого, то сейчас бы, скорее всего, уже видел сны. Уже успевшие помутнеть от ярости глаза Ивана Петровича вдруг прояснились. Он заморгал, словно выходя из транса. Заработал разум. Он всё ещё тяжело дышал и готов был броситься на меня, но руки всё же дрогнули. И я повторил, что по крови родной мне человек не мог быть мной, хоть и схож так; что даже я не припомню ни единой похожей со мной черты деда, даже будучи он в возрасте. Морок! однозначно.
        Иван Петрович медленно разжал кулаки, расслабил мышцы.
        – Вы не просто похожи, – выронил он. – Вы, как близнецы! Я бы застрелил тебя в тот же день, как увидел, если бы ты не был на тридцать лет моложе, и, если бы я собственными глазами не видел, как эту тварь кладут в гроб!

        Катерина и Алёна нам сильно помогли. Но в чём же? – в идее докопаться до истины? Кому же она нужна? Мне теперь – точно нет. Лишь бы выбраться отсюда. Но вот Ивану Петровичу знать было всё, что произошло, и видеть всё, что хотел увидеть, ему необходимо... Помогу. Разберёмся вместе. Да и куда мы доедем-то – когда сестра в таком состоянии?..
        Я осмотрел ещё раз весь подвал, но никакой двери там не нашел. Значит, потайная. Камень за камнем мы ощупывали стены подвала, пытаясь найти, может, щель какую или зазор, нащупать уступ. Напрасно.
        Наконец, старик, громоздко, но не нервно, выругался, отчаявшись, и навалился на стену плечом.
        О чудо! Один из камней вдавился внутрь. Со скрежетом часть кладки медленно отъехала в сторону, открывая узкий проход. Мы посветили туда лампой. И, не сговариваясь, шагнули вперед.
        Так мы и попали в ту самую скрытую комнату.
        Низкий потолок, грубая каменная кладка. По периметру – огарки свечей. На полу очерчивалась старая, почти выцветшая пентаграмма. В одной из стен была сделана ниша. И в ней, на отрезе красной ткани, лежала большая книга в чёрном переплёте.
        Иван Петрович застыл у входа в потайную комнату, а я шагнул вперед, не в силах отвести взгляда от книги в нише. Что-то мне подсказывало, что именно в ней спрятано абсолютно всё, до чего мы тут докапываемся: и пропавшие девушки, и сам дом, и страх сестры, и весь тот ужас, который мы ощущали с первого вечера по приезду сюда.
        Внезапно воздух над пентаграммой сгустился. Темные струи дыма сплелись между собой, как змеи в своём танце. И прям в центре знака, из пустоты, начал проступать силуэт человека. – Это было невозможно! – но всё же я видел собственными глазами, как из дыма появляются глаза, а затем и лицо моего родного деда: старое, сухое, насмешливое... Он смотрел на меня так, словно только и ждал меня – когда я, наконец, доберусь до его тайны.
        – Всё-таки явился, – прозвучало с упрёком и намёком на презрение. – И нашёл книгу. Я не ошибся.
        – Дедушка?.. – вылезло из моего рта. И выскочило: – А черви как без тебя там?
        В моём спокойном голосе поскрипывало сумасшествие.
        Иван Петрович стоял, не шелохнувшись. Но даже стоя к нему спиной, я чувствовал ту волну первородной ненависти, которая исходила от него.
        – Смерть, Стас, понятие относительное. Тонкая и эфемерная нить – как та же надежда. А смерть же вовсе только и ведёт с нами свою игру, по своим правилам. Но мы можем тоже сыграть – чтобы поменять правила; они же, как воск... Я мертв, в этом ты прав, и моё тело давно покоится в земле, вместе с червями. Так что придержи эту заботу о них. Но разве я похож на мертвого, а, Стас?
        Кто больше сходит с ума – я или он, – мне уже было самому не понятно.
        – Что ты вытворил, что даже и подохнуть по-человечески не можешь? – гневно спросил я.
        Дед жестом ладони указал на книгу.
        – Это великое творение! дарующее силу, власть над людьми...
        – И диагноз, – вставил я, когда он так увлеченно, с эйфорией начал похвальствовать* эту книгу.
        Но он продолжал назло мне и одновременно не замечая меня, повысив чуть тон:
        – Она делает человека почти бессмертным! Я не стану рассказывать, сколько стоил мне этот том...
        – Рублей двести, – издевался я.
        – Не перебивай! – У деда заходила челюсть. – Сколько лжи, хитрости и ненависти я вложил, прежде чем он оказался у меня в руках!
        Он говорил, и голос его становился лишь увереннее. Слова вползали в меня, как черви из его могилы, оставляя после себя дегтярный след, вязкий, неприятный. А Иван Петрович всё молчал; казалось – то есть чувствовалось теперь, что даже он в этот момент боялся хотя бы вздохнуть громко.
        А дед продолжал, уже торжествуя:
        – Когда я впервые коснулся книги, то почувствовал, как по пальцам потекла сила...
        – Может, струя? – вставлял я из-за беспомощности.
        Но мои реплики вовсе не злили его, а лишь чуть раздражали: дед прикрывал рот с выдернутым словом, но продолжал, и уже будто доказывая мне что-то:
        – Она не просто изменила мою жизнь, Стас. Она мне дала – другую! Но у всего есть своя цена, как и у этого дара, который предлагает эта книга, – самый щедрый дар может требовать только самой горячей крови!
        – Девушки... – произнес я. – А значит, на мужиков не осмелился, да? Жопу, боялся, взъерошат?
        – Ты всегда больше всех меня раздражал посреди семьи, – начал было Евгений Павлович.
        – Не смей! – гневом теперь налились и мои глаза: первобытным гневом. – Не смей, падла, ввязывать к себе мою семью! Мою! – не твою.
        Дед желчно расхохотался.
        – К слову, девушек было далеко не три. И твоя сестра – моя внучка – одна из них. Как её там? Юлей звать, что ли?.. Мне не хватает двух сегментов как раз, и чтобы они были из моего рода.
        Думал, накинусь прям сейчас! Но меня остановил Иван Петрович: буркнул мне что-то в спину.
        – Ну а ты как хотел? – развел руками дед, мол, надо, значит, надо. – Книга жадная. И она очень любит кровь, страх, жизнь на грани. А я ей давал всего лишь то, что она требовала. Так в чём же моя вина? Я их не хотел жертвовать! Честное слово! – И выставил оскал сумасшедшей улыбки.
        – Скотина! – наконец, проявил себя Иван Петрович. – Чтоб у тебя свечи потухли и сгнили твои члены*!
        Но дед его не слышал.
        – Мы с тобой всё равно схожи, Стас, – донимал меня он. – Как близнецы. Я стану тобой – а ты мной. Ты получишь власть. Ты продолжишь мой путь.
        – Щас прям, разбежался.
        Дед снова исказился в такой неестественной улыбке, в такой,  что её ширина бы вместила ложек семь добротных углей.
        – Это же твоё наследство! – уговаривал он меня. – Согласен, как внука я бы тебя в свой дом никогда не позвал, потому что ненавидел. Но ты мне нужен всё равно! Как молодая, здоровая, крепкая, упрямая, благодатная замена! И самый важный пункт, чтобы обряд прошёл гладко, ты – да не важно, кто, – должен был быть похожим на меня, и родная тебе кровь, как твоя сестра. А тут так получилось, что сама судьба на моей стороне! Родной внук почти моя копия – а моя внучка нужная жертва!
        – Не выдумывай. Хоть ты и пенсия, но я ни капли себя в тебе не узнаю. И не смей трогать сестру! – Мою угрозу и гнев почувствовал даже Иван Петрович, он убрал руку с моего плеча.
        – Какой невежа... – сделал несерьёзно замечание мне дед. – Главное, ты пришёл сам, и мне не пришлось тебя вылавливать. Это твоя судьба и твой же подарок!
        Слова деда, его уверенность, этот подвал, эта книга, запах воска и пыли – давили на разум, колебали рассудок. Казалось, ещё немного, и я поверю, что я стою сейчас не на пороге ужаса, а возле могущества. Дом этот сводил с ума, наводил морок!
        И именно сейчас я услышал сестру – сестрёнку Юльку!
        Она произнесла мое имя.
        – Не слушай его! Сожги и эту книгу, и этот дом! И всё чёртово барахло!
Господи, она всё знает! И за это я ещё сильнее возненавидел деда.
        Юля стояла в проходе – бледная, едва державшаяся на ногах, но упрямая и волевая, как всегда.
        – Мы же вместе, помнишь? – произнесла она мне так, словно из огня да в прохладные воды переместила. – Вместе же...
        Она так на меня смотрела, что в её нездоровом от болезни взгляде было больше жизни, чем во всех словах и обещаниях деда.
        – Знаешь, дядь? – нарочно сказал я, как подростковая шпана. – Иди к чёрту, вместе со совей макулатурой и червями. Хватит с тебя и того зла, что ты оставил после себя.
        Я сорвал с лампы стекло, плеснул на книгу маслом и швырнул её на пол.
        Лицо моего деда впервые исказил страх.
        – Не посмей, – угрожающе прошипел он.
        – Болт в сумку, – ответил я и поджёг книгу.
        Она вспыхнула так, будто огонь ждал её вечность, и он с жадностью поглотил её черные страницы.
        Дом вздрогнул.
        Иван Петрович схватил меня за плечо, а сестра взялась за мою руку. И мы бросились к выходу, пока за спиной трещало дерево и выл голос Евгения Павловича. Когда мы выбежали во двор, дом уже пожирал сам себя. Окна лопались, крыша оседала, балки проваливались вниз, словно в ад. А после дом и целиком вспыхнул, как спичка, – будто вместе с ним сгорало и осыпалось всё то зло, что жило в его стенах, и скрипело на нервах по ночам.
        Я опустился на колени рядом с сестрой и прижал её к себе за плечи, досматривая эту огненную казнь. Главное, она жива, и приходит в себя после затяжного недуга. Дом... Нет причины – нет и следствия.
        Затем мы поднялись и пошли. Дом догорал уже за нашими спинами, и с каждым треском словно упрашивал вернуться.
        Не слышно было и деда, как и не ощущалось его присутствие, которое уже точно ни с чем не спутать, но, надеюсь, и не придется сравнивать, – вязкое, как мокрота в лёгких, тяжёлое и ледяное с запахом углекислого газа.
        Кончено.
        Иван Петрович отвёз нас в своей повозке в свою пивную. Там мы отметили, выпили немного. И я в первый раз увидел улыбку на лице этого сурового старика – облегченную улыбку. Он сказал, что на ночь разместит нас в своём доме, к которому пристроена его пивная заместо террасы, а на утро отвезёт до ближайшего пункта, в котором есть и связь, и транспорт. Поезда всё равно, как оказалось, не прибудут в Положенку ещё больше недели.
        Мы беседовали обо всем – знакомились, получается.
        Я рассказывал в основном о нашем с сестрой детстве, только успев начать говорить о том, как мы с ней жили дальше... И вдруг почувствовал, что будто что-то меня уводит куда-то, в какую-то пропасть, в неизвестную сначала полупрозрачную дымку, а затем и вовсе в кромешную темноту. Казалось, что забываю и себя, и всё вокруг, пропадаю.
        Тишина.
        Такая долгожданная, казалось, и такая свободная, мерная, вдумчивая и внимательная – убаюкивающая.

        Очнулся я в больничной койке. Это я понял по голосам, словно из радио при настройке волны. – «Он пришел в себя!»
        Это был голос Юли.
        Когда зрение прояснилось, а рассудок отдавал отчёт в том, что я жив, что рядом сестра и близкий друг, – а вот и доктор подошел! – то я понял, что не так и плохо-то, как могло бы показаться.
        На удивление, палата была светлой, чистой; точно кувшинка со светом.
        – Поздравляю, – торжественно сообщил моей сестре доктор; искренне улыбнулся и вышел из палаты, разве что на ходу наказав Юле находиться со мной не долго и не утомлять.
        – Стасик, что ты помнишь? – спросила она. С виду вымотанная, и как будто бы набравшаяся опыта, стабильная, взрослая женщина передо мной, при том, что мы одногодки. В глазах – только любовь; слёз не было – видимо, изрыдалась, успела: об этом говорили бледно-алые подтёки на глазах.
        – Я... – пробовал подняться, но тут же камнем рухнул на кровать.
        – Вставать он мне ещё тут будет! – отругала меня Юля. – Не поднимай головы, не двигайся. Пщщ!
        – Сёсь! – попробовал я улыбнуться.
        И свой вопрос, помню ли я что-то, она решила забыть. По крайней мере, на сейчас.
        А я всё равно ответил:
        – Иван Петрович уехал?
        Юля и друг переглянулись.
        Она присела на край кровати, и рассказала, что мы ехали после полученного письма от деда до его дома, но попали в аварию. Что я не справился с управлением на скользкой дороге. Что пострадал только я, потому что весь удар отбойника пришёлся только на водительское сидение. И я попал в кому. Пролежал почти месяц.
        «Поездочка», – произнес я про себя, тайно вспоминая свой сон.

__________________
*Нигро'л, – отработанное машинное масло, вредное для дерева.
*похва'льствовать, – авт. слово: от глагола “восхвалять”, но более фанатично; здесь – еретически.
*въе'пертень, – авт. ругательное слово.
*Поло'женка, – выдуманное село; от слова “положено”; здесь – от сюжета.
*“Лестница в небо”: стальная конструкция находится в Ляншань-Ийском автономном округе, в уезде Чжаоцзюэ, что в провинции Сычуань, КНР.
*озя'блой, – авт. словарное слово. Слово разнится с обстоятельствами. Здесь – не выдерживающей.
*во'склик, – авт. глагол.
*чле'ны, – тело.