О рождении Александра Пушкина

Огромная туча над Москвой раскинулась,
Но к ночи крупные капли падать перестали,
Город, пустынный, спящий, дышал свежестью дождя.
С неба зеленоватая молния бесшумно пронеслась,
Озарила пустоту улиц, фонари, заборы, колоннады,
И резкой пальбой раскатился звонкий гром.
Будочник, запахнув тулуп, в свою будку тут же залез,
Лишь его алебарда, сверкая, торчала из неё.
А молнии, одна за другой, вырывались из тьмы,
Разбегались громовые откаты чугунными ударами:
Гремела без дождя весенняя гроза,
От сверкающих молний воздух высох,
И стала ночь какой-то тёмною и душной…
А на Немецкой улице о шести колоннах дом стоял,
В его тёмных окнах пробегал огонь свечи,
Бегала по дому босая девка с ошалелыми глазами,
Тащила наверх таз и полотенца,
А сухонькая старушка теплила у тёмного Спаса витую свечу…
С антресолей сорвался тугой вопль,
А следом ударил внезапный близкий гром,
Затряслись стёкла, хрусталики на люстре зазвенели.
Девка с нянюшкой на корточки присели у комода,
Обе скоро шептали, скоро крестились,
А наверху снова раздался крик,
И девка стрелой метнулась на антресоли,
А нянюшка всё шептала, всё крестилась дрожащею рукой…
Девка мимо пронеслась стремглав,
Кричала, что «дохтур» младенца уже вынес, живого!
Старушка зашныряла по переходам, по чуланам –
Сергея Львовича, барина, искала,
А тот стоял на улице, на ступеньках во дворе.
С неба всё ещё иногда брызгал дождь,
Над тёмным садом пробегали голубоватые зарева,
И тогда как-то страшно светилось лицо Сергея Львовича,
Холодные капли постукивали по лысому лбу,
А он, как-то машинально, слизывал стекающие с губ…
Вышла старушка, сообщила ему, что родила!
А барин, вдруг закрыл лицо руками, и зарыдал…
Подталкивая в спину, в комнаты его няня увела.
А на утро умытая Москва играла на солнце,
Золотыми шарами плавал звон к ранней,
Над Кремлём в зеленоватом небе плыли крошечные облака…
Кренясь в грязи, проплыла у Иверской карета,
Гайдук на пристяжной размахивал бичом,
Длинные ноги, как жерди, волочились с коня…
От Иверской до Немецкой улицы карета доплыла,
Проворно выпрыгнул на мостки полный и круглый барин,
Девка Гаша взвизгнула: «Василий Львович приехали!»
Тот треуголкой на неё махнул: «Что с девой стало?»
А ему уже кланялась няня в белой пелеринке –
У них здесь радость – Бог мальчика принёс!
Вышел Сергей Львович, с братом поздоровался,
Тот его поздравил – он же говорил, что всё будет благополучно!
И братья под руку наверх к барыне пошли,
Назвать сына Александром советовал Василий Львович –
Во славу побед Российских, по святцам.
В спальне, сквозь опущенные шторы, сквозило солнце,
В его свете, барыня в белом чепце лежала на перинах:
Чуть запавшие щёки румянцем горели,
Желтоватые руки лежали по одеялу…
Надежда Осиповна на братьев взглянула, бровью повела,
И попросила, чтоб принесли мальчика – на него взглянуть.
На жёлтой подушке нянюшка в спальню его внесла,
А следом за нею шла целая процессия:
Девки Гаша и Дарья, кучер Антроп в плисовом камзоле,
Дворецкий Кир, казачок Петька и повар Андрон,
Ещё какие-то девки и старушки, весь дом…
Все вошли в спальню и барыне до полу поклонились,
Надежда Осиповна едва махнула на них рукой:
«Подите, подите… Мальчик где?»
Нянюшка поднесла к её постели жёлтую подушку.
А на ней что-то сморщенное шевелило ручками и ножками…
Надежду Осиповну приподняли под локотки с перин,
И она увидела на жёлтом шёлке тёмное тельце,
Крошечная головка, нос приплюснут,
А волос курчавый и тусклый, с рыжиной, как войлок…
И вскрикнула тогда она: «Боже мой, арапчонок!
Унесите его прочь дурной какой арапчонок…»
Отвернулась к стене и заплакала обиженно.
Сергей Львович смеялся, Василий Львович утешал –
Что с того, что арапчонок, в деда пошёл, в Аннибала!
А нянюшка ворчала: «Свою кровинку таким словом обозвать…
Не арапчонок он, а дворянский сын Пушкин!»