Дама

Подойди к окну, Дама, и увидишь: там, где ты думала — небо, стоит человек, и земля под ним поёт так, что у тебя запоют зубы. Подойди, я говорю. Не бойся: он не укусит. Он вообще ни на что не годен, кроме одного — стоять и смотреть, как ты подходишь.
Ты подходишь.
И вот ты уже у окна, и ладонь твоя ложится на подоконник, а подоконник тёплый, как бедро спящей девушки, и это странно, потому что подоконник каменный, а камень не бывает тёплым, разве что в доме, где кто-то умер и тело ещё не остыло, а здесь никто не умирал, насколько мне известно, или умирал, но давно.
Человек за окном тебя видит. Ты это знаешь, потому что видишь его глаза — два мутных пятна на лице, которое ты не разбираешь, потому что между вами мгла, хотя сейчас день, хотя солнце стоит над крышей, как оловянная миска забытая на заборе, — мгла, мгла, и в ней он стоит, и смотрит, и ничего не делает, и ты понимаешь, что он ждал именно тебя, и не вчера, и не позавчера, а так давно, что само ожидание стало его мутными глазами.
— Кто ты? — спрашиваешь ты.
Он не отвечает. Он не может ответить, потому что у него нет рта. Ты это замечаешь сейчас, когда смотришь пристальнее: рот у него есть, но он зашит ниткой — толстой, суровой, той, которой шьют мешки, — и нитка вросла в губы, и губы распухли вокруг неё, как два валика сырого теста, и ты думаешь: «Бедный», — и тут же отгоняешь мысль, потому что жалеть нельзя, потому что жалость — это форма похоти, а похоть — это форма любви, а любовь — это форма смерти, а смерть — это форма жизни, и так без конца, пока не устанешь считать.
Он поднимает руку. Рука у него длинная, до земли, и на ней нет ногтей, а вместо ногтей — что-то вроде чешуи, мелкой, рыбьей, и чешуя блестит на солнце, как осколки разбитого зеркала. Он указывает пальцем — длинным, как сук, — куда-то в сторону, и ты поворачиваешь голову, и видишь: за ним, за человеком, за мглой, за солнцем — поле. Поле ровное, без единого холмика, без единого камня, и по нему ходят люди, много людей, и они несут на головах что-то, что ты не можешь разглядеть, потому что слишком далеко, но что-то тяжёлое, потому что люди согнуты и идут медленно, как муравьи, несущие крошки.
— Что они несут? — спрашиваешь ты.
Он не отвечает. Он не может ответить. Но он делает жест, и жест этот такой: он подносит руку к своей груди, к тому месту, где у него, как и у тебя, и у всех, бьётся сердце, и сжимает кулак, и разжимает, и в разжатом кулаке ты видишь — ничего. Пусто. Только линия жизни на ладони, и линия эта красная, ярко-красная, как будто её прочертили кровью, и она пульсирует, и ты понимаешь: то, что он хочет показать, — внутри него, и оно — всё, что он несёт, и всё, что несут те, в поле, и всё, что несёшь ты, Дама, у окна, — внутри.
Ты отходишь от окна. Не потому что испугалась, а потому что устала стоять. Устала — странное слово для женщины, которая не сделала ни шагу, но ты устала, и усталость эта — в твоих в коленях, и в пояснице, и в шее, и ты садишься на стул, стоящий у стены, и стул этот оказывается не стулом, и ты вскрикиваешь, и вскакиваешь, и тут же садишься обратно, потому что ноги не держат.
— Кто здесь? — спрашиваешь ты в пустоту.
Пустота отвечает голосом, который ты знаешь, но не можешь вспомнить чей. Голос говорит:
— Я здесь. Я всегда здесь. Я — стул. Я — подоконник. Я — мгла. Я — человек за окном. Я — поле. Я — люди в поле. Я — то, что они несут. Я — нитка, которой зашит рот. Я — чешуя на пальцах. Я — линия жизни на ладони. Я — усталость в твоих коленях. Я — крик, который ты издала. Я — всё, что ты видишь, и всё, чего не видишь, и всё, что увидишь, когда закроешь глаза.
Ты закрываешь глаза. И видишь — не темноту, а свет, но свет не снаружи, а внутри, и он идёт не из глаз, а из затылка, из того места, где у тебя волосы, и оттуда он стекает по позвоночнику вниз, и внизу, где конец позвоночника, он собирается в шар, и шар этот тёплый, и ты чувствуешь его, как чувствуют горячую картофелину, завёрнутую в тряпку, — не обжигает, но греет, и от тепла этого ты начинаешь покачиваться, и покачивание переходит в танец, а танец — в полёт, а полёт — в падение, и ты падаешь, Дама, падаешь не вниз, а внутрь, и внутри тебя — бездна, и бездна эта не чёрная и не белая, а такая, какой бывает вода в колодце, когда смотришь в неё и видишь своё лицо, но искажённое, и не можешь понять, это ты или кто-то другой.
Ты падаешь, и падение твоё — долгое, длиннее, чем жизнь, но короче, чем мгновение, и в этом падении ты слышишь голос, и голос говорит:
— Видишь? Вот оно. То, что он нёс, и то, что ты несёшь, и то, что я несу. Одно. Всегда одно. Терпкое — это холод, и холод стягивает. Горькое — это жар, и жар разрывает. Сладкое — это вода, и вода укрощает. Зной — это огонь, и огонь соединяет. А молния — это то, что между ними, и в них, и над ними, и под ними. Молния — это свет. И свет — это жизнь. И жизнь — это смерть. И смерть — это любовь. И любовь — это ты. И ты — это я. И я — это стул, и подоконник, и мгла, и человек за окном, и поле, и люди в поле, и нитка, и чешуя, и линия жизни, и усталость, и крик, и падение, и полёт, и танец, и шар у основания позвоночника, и бездна, и лицо в колодце.
Ты открываешь глаза. Ты на стуле. Подоконник тёплый. За окном — человек, и мгла, и поле, и люди. Ты встаёшь. Ноги держат. Ты подходишь к двери. Дверь открыта. За дверью — коридор, длинный, без окон, и в коридоре то, что ты не можешь назвать, но что напоминает тебе детство, когда ты ела зелёные яблоки, очень кислые, и ты плакала, и плакала не от боли, а от красоты, потому что красота была невыносима, и ты не знала тогда слова «невыносима», но знала, что это так.
Ты идёшь по коридору. Шаги твои гулкие. Ты идёшь, и коридор не кончается, и ты знаешь, что он не кончится, потому что он — это ты, и ты — это он, и в тебе столько коридоров, сколько звёзд на небе, которого ты не видишь, потому что ты внутри, и небо тоже внутри, и звёзды внутри, и солнце внутри, и луна внутри, и всё, что ты видела снаружи, — внутри, и всё, что увидишь, — внутри, и это — не метафора, Дама, не притча, не сказка, а правда, голая, как ты сейчас, потому что где-то по дороге ты потеряла платье, и туфли, и серьги, и волосы твои распущены, и ты идёшь голая по коридору, и тебя не смущает нагота, потому что нагота — это то, чем ты была до рождения, и чем станешь после смерти, и чем являешься сейчас, когда жизнь — это коридор, и в коридоре ты идёшь, и идёшь, и идёшь, и коридор поёт, и песня его — это та самая, которую пела твоя мать, когда качала тебя, и пела не словами, а грудью, и ты слышала не мелодию, а биение её сердца, и оно совпадало с твоим, и в этом совпадении ты спала, а сейчас ты бодрствуешь, но совпадение осталось, и сердце твоё бьётся в такт с сердцем того, кто поёт, а кто поёт — ты не знаешь, потому что не видишь, но знаешь, что это тот, кого ты любишь, и того, кого ты боишься, и того, кого ты ждёшь, и того, кто ждёт тебя.
Коридор кончается. Впереди — дверь. Дверь деревянная, старая, с железной ручкой, ржавой от времени. Ты берёшься за ручку. Ручка холодная. Ты открываешь дверь.
За дверью — поле. То самое поле, которое ты видела из окна. Оно ровное, без единого холмика, и по нему идут люди, и несут на головах что-то тяжёлое, и согнуты, и медленны, как муравьи. Ты входишь в поле. Трава — если это трава — мягкая, и тёплая, и скользкая, как шкура только что зарезанного барана, и ты ступаешь босыми ногами, и стопа твоя ощущает каждый стебель, и стебли гладят тебя, и ты гладишь их, и это — ласка, и ласка — это форма любви, и любовь — это форма смерти, и ты улыбаешься.
Люди проходят мимо тебя. Они не смотрят на тебя. Они смотрят в землю. Они несут на головах камни, ты теперь видишь, — большие, тёмные, мокрые, как будто их только что достали из воды. Камни лежат на головах, и головы людей вжаты в плечи, и плечи подняты, и руки подняты, и поддерживают камни, и люди идут, и идут, и идут, и ты спрашиваешь:
— Зачем вы несёте камни?
Они не отвечают. Они не могут ответить. У них нет ртов. У них нет ушей. У них нет глаз. У них только руки, и ноги, и спины, и камни на головах, и они идут, и идут, и идут, и конца им нет, и начала нет, и ты стоишь среди них, голая, с распущенными волосами, и смотришь, как они идут, и думаешь: «Это я. Это все я. Я — каждая из них, и каждый из них — я, и я несу камень, и камень — это то, что я думаю, что я знаю, что я помню, и я несу это, и не могу остановиться, и не хочу остановиться, потому что если остановлюсь, камень упадёт и раздавит меня, и я буду лежать в траве, и трава будет мягкой, и тёплой, и скользкой, и я буду лежать, и лежать, и лежать, пока кто-нибудь не поднимет меня, и не положит камень мне на голову, и не скажет: иди».
Ты идёшь с ними. Ты берёшь камень — тяжёлый, мокрый, холодный, — и кладёшь себе на голову. Камень давит. Камень приятен. Ты идёшь. Ты не видишь дороги, но идёшь, потому что все идут, и ты — все, и все — ты, и поле поёт, и песня его — та самая, которую пело твоё сердце, когда совпадало с сердцем матери, и ты поёшь, Дама, ты поёшь не ртом, а кожей, и не словами, а теплом, и не звуком, а светом, и свет идёт от тебя, и от камня, и от людей, и от травы, и от неба, которого нет, потому что небо — внутри, и свет идёт, и идёт, и идёт, и ты идёшь, и идёшь, и идёшь, и камень на голове становится легче, и волосы твои седеют, и тело твоё сохнет, и ты становишься прозрачной, и сквозь тебя видно поле, и людей, и камни, и небо, и солнце, и луну, и всё, что есть, и всего этого нет, потому что ты — всё, и всё — ты, и идти больше некуда, и нести больше нечего, и камень твой — не камень, а то, что ты всегда несла, и всегда будешь нести, и всегда несёшь, — сама себя, свою тяжесть, свою лёгкость, свою жизнь, свою смерть, свою любовь.
Ты останавливаешься. Люди идут мимо. Они несут камни. Они не видят тебя. Ты снимаешь камень с головы. Кладёшь на землю. Камень входит в землю, и земля принимает его, и на этом месте вырастает цветок — не красный, не белый, не голубой, а такой, какого ты никогда не видела, и не увидишь, потому что он — для тебя, и только для тебя, и ты наклоняешься, и срываешь его, и прижимаешь к груди, и грудь твоя — мокрая, и волосы твои — мокрые, и цветок — мокрый, и всё мокрое, и всё поёт, и ты поёшь, и песня твоя — это та самая, которую пела мать, и которую поёт поле, и которую поёт человек за окном, и которую поёт стул, и подоконник, и мгла, и нитка, и чешуя, и линия жизни, и усталость, и крик, и падение, и полёт, и танец, и шар, и бездна, и лицо в колодце, и коридор, и дверь, и ручка, и трава, и люди, и камни, и свет, и тьма, и всё, что есть, и всё, чего нет, и всё, что будет, и всё, что было.
Ты стоишь в поле, голая, с цветком в руке, и люди идут мимо, и не видят тебя, и ты не видишь их, и поле поёт, и ты поёшь, и песня кончается, и ты кончаешься, и поле кончается, и свет кончается, и остаётся — ничто, но ничто это — не пустота, а полнота, такая полная, что в ней не помещается ничего, кроме самой полноты, и полнота эта — ты, и ты — полнота, и ты дышишь, и дыхание твоё — это дыхание мира, и мир — это ты, и ты — это мир, и мир дышит тобой, и ты дышишь миром, и дыхание кончается, и начинается, и кончается, и начинается, и так — всегда, и всегда — так.
Подойди к окну, Дама, и увидишь: там, где ты думала — небо, стоит человек, и земля под ним поёт, и ты — та, которая поёт, и ты — та, которая слышит, и ты — та, которая молчит, и ты — та, которая говорит, и ты — та, которая у окна, и ты — та, которая в поле, и ты — та, которая в коридоре, и ты — та, которая на стуле, и ты — та, которая в бездне, и ты — та, которая в колодце, и ты — та, которая в матери, и мать — в тебе, и ребёнок — в тебе, и смерть — в тебе, и жизнь — в тебе, и любовь — в тебе, и ты — в любви, и любовь — в тебе, и ты — в любви, и так — всегда, и всегда — так.