Циркуль проткнувший висок

Вползая в разум ее, в каждый темный уголок,
Ты оставляешь метки, чтоб не сбиться потом с пути.
И каждый день выводишь несколько неровных строк
На этих острых, никем не целованных ключицах.

Ты — картограф, чей циркуль протыкает висок,
Пока она спит, не ведая, кто и откуда.
Твой след — не чернила, а выжженный порох и песок,
И каждое слово — осколок разбитого блюда.

Она просыпается с дрожью, не помнящей дна,
С гудящей воронкой под ребрами, в месте пустом.
Ты — нож, что забыли убрать, и теперь дотемна
Она носит в груди этот свет с ледяным крестом.

На ключицах — стихи, как натянутый нервный канат,
Как трещины в статуе, скрытой под снегом забвенья.
Она зеркала обходит: там, в глубине, спит ад,
Разлитый по линиям, полный нездешнего тленья.

А ты пишешь, сбивая ладони в кровавый узор,
Вколачиваешь рифмы, как гвозди в сухую древесину.
Ты — сторож, и палач, и слепой режиссер
В ее театре, где свет провалился в турбину.

Уголки ее мыслей — твои города и леса,
Ты вешаешь флаги на каждом забытом повороте.
И если она попытается сбить адреса,
Ты просто начертишь их заново — в ее же плоти.

Так метка за меткой — и нет уже чистых страниц,
Только шрамы под пальцами, только хрип в алфавите.
Ты вползаешь все глубже, как запах отравленных спиц,
И к утру она пишет твой почерк в своей скрытой свите.

А ты не уйдешь. Ты — закон, ее воздух и дрожь,
Ты — нота, застрявшая в горле у тихой сирены.
И каждую ночь, как впервые, ее разберешь
На атомы, буквы, на соль, на руины и стены.

Тот путь, что ты метил, — не к дому, а вглубь, в никуда,
В нейроны, где память сворачивается в спирали.
И эти строки на ключицах — всегда вода,
Которую пьют, но которую не пьют с магистрали.