Друг познается в беде

Он думал, что знает их лица и души,
Что круг его дружен, что мир не нарушен.
Пока над землёю сиял небосвод,
Был весел и ровен гостей хоровод.
Вино лилось речью, а смех - полноводьем,
Под светом удачи легко быть угодьем.

Но время - ваятель с суровым резцом,
Оно не щадит ни черты, ни лицо.
Ударила молния в дом его ночью,
Разбила хрусталь, оглушила воочью.
Остался он в пепле, без крова и средств,
Один, на юру, меж обугленных звезд.

И те, кто клялись в неразрывности уз,
Сочли, что их дружба - обуза и груз.
Один испарился, другой сделал вид,
Что занят, что болен, что совесть вдруг спит.
А третий, с кем съеден был пуд кислой соли,
Сказал: «Ты сам выбрал путь этой боли».

Так истина в трещинах бытия
Явилась ему, тишиною звеня.
Не в общем веселье, не в хоре застольном,
А в эхе шагов, уходящих невольно,
Познал он, смотря в пустоту и золу,
Что друг - это тот, кто вошел в эту мглу.

Не тот, кто с тобою смеялся над бездной,
Когда ты стоял на скале поднебесной,
А тот, кто спустился на самое дно,
Где холодно, страшно и не всё равно.
Кто молча собрал те осколки надежды,
Кто снял маскарад, сняв льняные одежды.

И стал ему другом неведомый странник,
Молчавший всегда на пирушках, изгнанник
Всеобщих оваций и шумных услад.
В его рукаве был запрятан не клад,
А простая душа, что не ищет награды.
Такие, как он, познаются у ада.

Философ в гробу перевернулся б, пожалуй,
Узрев этот вывод, трагично-запоздалый:
Чтоб лик распознать, а не маску на нём,
Нужна не хвала, а удар, да с огнём.
И только когда разлетятся осколки,
Становится явным, где друг, а где - "боги"