Дары картонной коробки

Скрипит дешевый ламинат,
В квартире тесно, пахнет пылью.
Здесь до меня жила семья,
Растаяв призрачною былью.

Мне эти стены по плечу,
Сверкает новенький смеситель...
Я после смены спать хочу,
Но ждет уж хлам — кладовки житель.

Среди подушек, трепья, штор,
Под старым выцветшим диваном —
Нашла обычный я картон,
Заваленый за старым хламом.

А там, средь серого песка —
Игрушка. Розоватый кролик.
Пушист, облезлые бока,
Пришиты пуговки на войлок.

Чуть кривоват, чуть-чуть нелеп,
Глядит стеклянным диким взглядом,
Как будто знает мой секрет,
Что дремлет тихо где-то рядом.

Убрав коробку на трюмо,
Зевая, падаю в подушки.
Пусть постоит там, высоко
Она и странная зверюшка.

Рассвет крадется сквозь стекло.
Протерев глаза, тянусь к коробке...
Там тускло старое стекло
Горит на розовой обертке.

Старинный перстень! Тяжелы
Клыки затейливого сплава.
На ободке узор из мглы,
Его кручу я в лево, в право...

«Наверно, вечером впотьмах
Не разглядела эту вещь я...»
Но прячется в моих глазах
Уже тревожное «наверно».

Проходит ночь. И новый день
Несет сюрприз в моем картоне:
Лежит тянучка-карамель —
Конфета в сахарном гудроне.

В коричневой густой слюде,
Такую ела я подростком...
Я улыбаюсь пустоте:
«Спасибо, феи за неброский,

Но добрый утренний привет!
За этот сахарный излишек».
А кролик щурится в ответ
Из-под припылённых книжек.

Шли дни. Сменялся реквизит,
Коробка стала пьедесталом.
То купюра шелестит,
То блестит хрусталь бокалом.

То россыпь медных пятаков,
То нить кровавого рубина...
Я принимала тех даров
Из зазеркального камина.

Таяла карамель во рту,
Хрустело яблоко беспечно.
Я продавила темноту
Своей доверчивостью вечной.

Ведь если кто-то дарит клад,
Не стоит спрашивать расплаты.
Я той коробочке так рада,
И ни при чем здесь духи ада...

Но утро взрезало покой,
Как нож под ребра входит туго.
Внутри коробки ветхой той,
Среди конфетного недуга,

Лежал истлевший, желтый зуб.
Кровавый, мерзкий корень смерти.
Он издавал гнилостный звук
В своей беззубой круговерти.

Мой кофе высох на губах,
Осыпалась улыбка вскоре.
Разлился первобытный страх
От понимания горькой доли.

Я вытряхнула труп во двор,
Сожгла салфетку, мыла руки...
Но ночью слушала задор
Сердечка, бившегося в муке.

Но завтра — влажное глазное
Яблоко. Протух белок.
И веко вспухшее, больное,
Заползшее наискосок.

Оно моргнуло. Изнутри
Струилась мутная водица.
Я видела его вблизи!
Спешу в безумии убиться...

Коробка плюхнулась в мешок,
Мешок — на свалку, в грязь окраин.
Довольно. Вышел твой должок,
Щедрый коробочный хозяин.

Но утром дрогнула стена.
Мусор не взял свою добычу.
Стоит коробка у окна,
Как раньше было ей привычно.

А в ней, укрытое листом...
Нет, это бред. Так быть не может.
Горячим, трепетным комком
Лежало сердце. Жилы гложет

Живой, пульсирующий стук.
Оно дышало ароматом
Чьих то злобных грязных рук...
И было в чем-то виновато.

Трясясь, хватая коробок,
Швырнула я его в духовку.
Дверцы металл ударил в бок,
Прервав кровавую массовку.

Я жгла бумагу и тряпье,
Я пеплом посыпала щели...
Но кончилось житьё-бытьё
В моей наглаженной постели.

Свет режет веки. Утро. Тишь.
Хочу поднять ладонь к затылку...
Но только воздухом свистишь
В дыру, похожую на вилку.

Где средний палец столько лет
Водил по кнопкам телефона?
Его на правой больше нет.
Над ним — багровая корона

Засохших капель на бинтах,
Которых не было ночами.
Весь дом застыл сдесь и сейчас,
С моими мертвыми плечами.

И кролик смотрит со стола,
Наклонена его головка...
Та плата вовремя пришла.
Забрали ровно. Тихо. Ловко.

Картон вернется. Под диван.
Под стул. Под старые обои.
Пускай и дальше старый хлам
Скрывает логово чужое.