Одиночество

Одиночество — это не когда ты один,
а когда тишина обретает структуру кровати,
и пространство, лишённое прежних причин,
продолжает ветвиться, как бронхи в сыром аппарате
дыхания. Не с кем делить немоту.
Вещь, стоящая в угольной мгле коридора,
обретает черты собеседника, но не ту
амплитуду тепла. Закипает вода, и штора
вздрагивает от сквозняка, как веко. И пыль,
оседая на мраморный бюст Аполлона,
превращает его в старика. Это быль,
а не вымысел. Мысль, как антенна, лишена рациона.

Одиночество учит оптике: ты — стекольщик,
вставляющий линзу в глазницу зимы.
Снег идёт за окном, как разбитый на части общий
знаменатель. Мы — дроби. Сократимы, увы.
Ты сидишь в пустоте, как в седле велосипеда,
у которого нет колеса. И педаль
не прокручивается. Только круглая эта
бесконечность под рёбрами давит на вертикаль
позвоночника, гнётся к столу, где окурок
давно погас. И чернила застыли. Ты —
геометрия тела, забывшего статус фигурок,
но сохранившего площадь... мечты...

Одиночество пахнет йодом и креозотом
железнодорожных шпал, уходящих в туман,
где последний состав, громыхая железным потом,
увозит твой профиль, твой ворот, твой шрам, твой карман,
набитый проездными билетами в лето,
где ты не был. Где ты только тень на песке,
перечёркнутом чайкой. И музыка где-то
затихает на самой пронзительной ноте, в виске
отдаваясь щелчком метронома. И вещи
населяют жильё, словно мошки лобовое стекло.
Ты им сдал себя в аренду. Даже похлеще:
ты — пароход, что идёт на дно.

И когда циферблат превращается в лунную фазу,
а глазное яблоко — в спутник, глядящий в паз
потолка, понимаешь: ты не заражён заразой
общей любви. Ты — стерилен. Ты — ланцет. Ты — Спас,
не нуждающийся в терновом декоре.
Потому что одиночество — это труд
оставаться вертикальным в пустом коридоре,
где шаги твои эхом тебя же сотрут.