ДекамеронЪ. День второй. Новелла восьмая

ДЕКАМЕРОНЪ
(Канцона на основе книги Джованни Боккаччо «Декамерон»)

(Продолжение)

ДЕНЬ ВТОРОЙ.

НОВЕЛЛА ВОСЬМАЯ

Краткое содержание новеллы:

Граф Анверский, ложно обвинённый, отправляется в изгнание, оставив двух своих детей в разных местностях Англии; вернувшись неузнанным, находит их в хорошем положении, идет в качестве конюха в войско французского короля и, признанный невинным, возвращен в прежнее состояние.

Примечания:

*Сарацины — кочевое племя бедуинов, жившее вдоль границ Сирии, а также обобщённый термин для обозначения всех мусульман в Европе, особенно во времена крестовых походов.
*Валлис — устаревшее название Уэльса.
*Грааль — таинственный символ благодати: то ли чаша, то ли камень; святыня, являющаяся лишь достойным, знак высшего воздаяния, (авт. сравн.). «Без признаков Грааля» звучит как формула: будто Грааль — это некий знак, сияние, метка высшего смысла, которой у героя нет.
*Здесь слово «сверстница» в  его устаревшем значении: имеется в виду человек, равный с кем либо по званию, положению.
*Гефест (в греческой мифологии) — бог огня и кузнечного дела, искусный мастер, создатель оружия и украшений для богов.
*Голиаф (др.-евр., Гольят, араб., Джалут, др.-греч., Голиад) — огромный филистимлянский воин, потомок великанов-рефаимов в Ветхом Завете.


Вздыхали сильно дамы в излучинах рассказа,
Краснели от стыда, испытывая страсть.
Мужей красотки той оценивали сразу,
Примерив на себя и похоть их, и власть.
На подвиги её смотрели те двояко,
Они ей сострадали и завистью брались.
Видали уж себя на месте той, однако,
Стесняясь своих дум, смеяться принялись.

Последние слова, что брошены Панфило,
Подвигли королеву Элизе дать приказ
Начать свой монолог не менее красиво,
И та, блюдя закон, вступила без прикрас:
— Обширно, дамы, поле, в котором мы сегодня
Вращаемся юлой, не чувствуя себя.
Но нет в нём никого, кто Господу в угоду
Не смог бы устоять, не дай ему судьба.

Однако, я скажу, что римская корона,
Которая даёт и вольности и власть,
Способна угнетать тем целые народы,
Одни получат свет, другие будут пасть.
Достоинство её от Франции к германцам,
Которые взялись надеть ту на себя,
Создало лишь вражду, дающую повстанцам
Друг с другом воевать, не сея семена.

Чтоб защитить страну и захватить чужую,
Король французский сам, а также его сын,
Собрали войска рать, забрав всех подчистую,
На немцев чтоб идти, как шли на сарацин.*
И прежде, чем уйти, оставили у власти
Гвальтьери за себя, их верного слугу.
Анверский граф умён, и предан государству,
Кому как не ему доверить всю казну.

И вот Гвальтьери стал разумно должность править,
Невестка с королевой вели его во всём.
Советовался он и мог всегда исправить
Ошибки, если видел их собственным умом.
Оставлены они под полной его властью,
Он их оберегал, берёг и почитал.
Как государынь чтил с особой верной страстью,
И над собою граф их старшими считал.

Означен человек весь из себя красивый,
Исполнилось ему едва ли сорок лет.
Приятен и учтив, и дамами любимый,
Как только мог тогда быть знатный человек.
Изысканный педант, великодушный рыцарь,
Какие только были известны в те года.
При виде знатных дам, спешил немедля скрыться,
Старался реже им являться на глаза.

И вот когда король и сын уж воевали,
А граф Анверский сам остался без жены
(Та рано умерла, страдая от печали),
Случилось, что он стал виновным без вины.
А дело было так: по роду своей службы
Граф часто навещал обеих властных дам.
Совета брал у них, справляя трона нужды,
В покои заходил как будто по делам.

Случилось, что жена наследника престола,
Направила свой взор пристрастный на него.
Любовью воспылав, ждала его особу,
Со страстию большой желала своего.
Ей свежей, молодой вдовца уж пожилого
Легко будет в себя уловками влюбить.
Так думала она, и что же в том плохого –
Желание своё без мужа утолить.

Препятствием тому могла быть её совесть,
Но справилась легко принцесса со стыдом.
Отбросила его, как липа листья, то есть,
Решившись, наконец, сказать ему о том.
Когда была одна, под липовым предлогом,
Зовёт она его на исповедь к себе.
Не ведая тропы, тот падает в берлогу,
Мгновенно ощутив себя уже на дне.

Когда вдовец вошёл, та рядом усадила
На бархатной скамье загадочно его.
Он дважды ту спросил вполголоса учтиво,
Зачем та позвала столь тайно и легко.
Молчала королевна, глаза её горели,
Вселенная любовь мешала говорить.
В её уж голове фантазии летели,
Витала дама в них, боясь угомонить.

Сгорая от стыда, и чуть уже не плача,
Заговорила так певучим голоском:
«Мой милый господин, владыка, не иначе,
Попробую сказать я жарким языком.
Готовы совершать мы разные проступки,
Какой из них грешней известно Богу лишь.
 Кто холодно в любовь играет ради шутки,
А кто влюблён в серьёз, не глядя на престиж.

Рассудит Бог всех нас, одно я знаю точно,
Что в вас я влюблена, так долго я одна.
Воюет славно муж, а я в темнице прочно
Как будто заперта, без ласок и тепла.
Кто станет отрицать любовь и наказание,
На праведном суде не будет панорам.
И каждый из грехов получит порицание,
Бедняк он иль богач, аукнется всем нам.

И, зная про свой грех, иду я к вам в объятия,
Возьмите же меня, терпеть уж не могу,
И пусть воздаст Господь , спуская все проклятья,
Готова я к тому и кару ту приму.
Мой выбор пал на вас, любовник вы примерный,
У вас чины и стать, всех черт не перечесть.
Вы доблестный, как лев, высокий и заметный,
Любовницей быть вам, не малая мне честь.

И молодость моя, и мужа рядом нету,
Всё это побуждает любить на стороне.
И пламенную страсть и розу мою эту
Дарю я только вам, ответьте тем же мне.
Не в состоянии я в отсутствие контроля
Бороться с зовом плоти и бременем любви.
Ведь даже сильных те выносят с поля боя,
А что уж говорить о слабых, кто есть мы.

Живя в безделье я и в сладостном довольстве,
Дала себя увлечь к утехам и любви.
Я знаю, плохо то, что кроется в потворстве,
Но так ли я грешна, страдая взаперти?
Возможно дело то не будет столь бесчестным,
Когда о нём никто не будет в замке знать.
И можно ль пренебречь столь случаем прелестным,
Такого льва, как вы, поближе не познать?

Тем более Амур на столько благосклонен,
Что много мне помог любовника найти;
На вас мне указал, хоть возраст ваш преклонен,
Вы славный рыцарь тот и плод моей любви.
Такого не сыскать в огромном королевстве,
Вы статны и милы, разумны и чисты,
К тому же, без жены, и служите по чести,
Устала говорить, скажите теперь вы!»

Закончив говорить, пустилась дева в слёзы,
Растаяв на глазах, как льдинка от огня.
И лик свой опустив, свалила ему косы,
И голову склонив на грудь богатыря.
Как честный человек, граф девушку одёрнул,
Укорами её стал строго порицать.
Отъяв ту от себя, ни разу не затронул,
А та была готова на шею ему пасть.

Он клятвенно сказал, что лучше четвертует
Пускай она его, чем делу потакать,
В котором без чести он с нею зафлертует,
Позоря короля и сына их, и мать.
Услышав те слова, она переменилась,
Ни следа от любви уж не было от той.
И гневом страшным вся в момент воспламенилась,
И вырвались слова из горла с хрипотой:

«Ах, вот как значит вы прочли моё желание,
Негодный рыцарь, вор, вы предали меня!
Не дай Господь, чтоб я пришла к вам на свидание,
Вы мерзкий человек из тех, что знала я.
Решили довести невинную до смерти,
Так знайте же, подлец – умрёте прежде вы!
Со света изведу, у вас ведь есть и дети,
Останутся они сиротами, одни!»

Сказав это ему, схватилась за причёску,
И волосы рвала, всклокочив до небес,
Одежды порвала на теле дама в клочья,
И принялась кричать: «Насилуют! Граф – бес!»
Увидев это, граф, представил, как всё будет.
Поверят не ему, а «золушке» своей.
Король тот не простит и срама не забудет;
Пошёл из замка прочь, до дома поскорей.

Собрав своих детей, коней двоих навьючив,
Садил их на коней, сам влез на рысака.
Отправился в Кале, лохмотья нахлобучив,
Так будет не узнать седого седока.
Сбежались все на крик напуганной принцессы:
Прислуга, повара, сановники двора.
Хватались за сердца прислужники те в стрессе,
Увидев госпожу, поверили сполна.

И были даже те, кто лишнее представил,
Мол, наряжался граф, чтоб деву покорить.
И каждый себе свой рассказ уже составил,
Чтоб мужа и отца всё больше разозлить.
Поэтому стремглав все бросились до графа,
Стучат в пустую дверь – того и след простыл.
Ограбили весь дом, забрали всё до шкафа,
В котором рыцарь наш награды хоронил.

Дошла до войска весть, узнал король неправду.
Разгневанные тем, изгнали графа прочь.
Сулили всем дары, кто выведает правду
И графа приведёт живого, либо0 плоть.
Граф опечален тем, что по причине бегства,
Его признает суд виновником навек.
С обоими детьми он прибыл уж до места,
Себя не объявив, изгоем «вышел в свет».

Оттуда поспешил он в Англию нарочно,
До Лондона дошёл и прежде чем войти,
Детишкам своим дал инструкции он точно,
Как там себя вести, чтоб лихо обойти.
Во-первых, чтоб они от тягот тех не ныли,
Которые их ждут на праведном пути.
Второе – никому о том не говорили,
Фамилии свои и родом кто они.

И сын его старшой по имени Вильянно,
Которому пошёл уже девятый год,
И дочка шести лет – ту звали Виоланта,
Усвоили урок, который дал им тот.
И чтобы упростить, дал имена другие:
Для мальчика Перотто, для девочки – Джьяннет.
И в Лондон так придя, голодные, босые,
На паперть встали ту, чтоб выпросить монет.

У церкви так одной те милости просили,
И вышла из неё высокая мамзель.
То маршала жена, они тогда служили
При английском дворе надзорными земель.
Увидела детей, растрёпанных и босых
И старца возле них с протянутой рукой.
Поближе подошла и вежливо спросила,
Откуда прибыл он со «свитою» такой.

Ответил робко ей, что он из Пикардии,
Из-за проступка сына был вынужден уйти.
Всё дама поняла – ветра его носили
И, судя по всему, как спаржу по степи.
На девочку взглянув, нашла её красивой,
Приветливая та и милая лицом.
 «Отдай же мне её», — та графа попросила, —
Ей будет хорошо, мы в замке том живём».

Мадонна, указав на крепость вдоль дороги,
На стены и донжон, добавила, сказав:
— Коль вырастет у нас, откроем ей пороги,
И двери в высший свет, ей мужа подыскав».
Граф тут же дал ответ, согласно ей кивая,
Напутственно просил заботиться о ней.
Пристроив ладно дочь, удачи ей желая,
Отправился в Валлис с Перотто побыстрей.*

Добрался до Валлиса дорогами и лесом,
Граф явно не привык столь хаживать пешком.
Зато здесь маршал жил и тоже королевский;
Стал часто ко двору являться за куском.
Сын маршала там был и с ним другие дети,
Прислуги было много у знатного мужа.
Играться с ними стал Перотто в высшем свете,
Он прыгал выше всех и бегал хоть куда.

И маршал, видев то, отметил его цепкость,
Манеру говорить, и слуг о нём спросил.
Сказали те, что он теперь у них не редкость,
Приходит с бедняком – на хлеб у них просил.
И маршал предложил отдать ему мальчишку,
А графу то и надо, он сразу уступил.
Охотно передав достойному сынишку,
Он радостно всплакнул и сразу загрустил.

Устроив так детей, граф Лондон покидает,
В Ирландию прибыв, до Стэнфорда идёт.
И тамошний их граф на службу нанимает
Простого бедняка – в конюшни тот пойдёт.
И делает он всё, что подобает слугам:
Уход за лошадьми, прибраться кое-где.
Казалось нет конца его телесным мукам,
Но те скрепляют дух, дающий сил в борьбе.

Он прожил долго здесь, несполненный таланта,
В лишеньях и трудах, смирившись с долей той.
А дочь его Джьяннет (а прежде Виоланта),
Жила у той мамзель, сверкая красотой.
С годами преуспев, созрела там, где надо,
И ростом удалась, и выдалась лицом.
А дама, увидав, завидовать ей стала,
И замуж выдать ту задумала тайком.

Джьяннет любили все, кто знался с нею ближе,
И маршал тот и люд, и свита, и родня,
И сын их молодой стал девственницей движим,
И тайно наблюдал, когда та шла одна.
Не зная, кто она – отец поведал мало,
Но, видя стать и нрав, решила ту отдать
За местного купца согласно её сана,
Конечно, если тот захочет её взять.

Но праведный Господь, ценитель чудотворный,
Породу зная той, безгрешность и удел,
Отъял той жениха, который худородный,
Решил иначе всё, устроив передел.
По милости Его такое приключилось:
У мужа дамы той, где девушка жила,
Был сын ей не родной (то до неё случилось),
Как Зевс он был сложён и красен из себя.

Он старше той Джьяннет и скромен не по сану,
Когда встречал её, то радостно кивал.
Достоинство ему претило знаться сразу,
Любезничая с ней, манерность соблюдал.
Прелестной видя ту, он сразу же влюбился,
Но вида никому и ей не подавал,
Позволь ему Господь, он сразу бы женился,
И слава Богу, Тот согласье на то дал.

Сначала он не смел просить руки любимой,
Поскольку ниже та по крови от него.
Отец и мать его за сдержанность любили,
И понимали грех намерений его.
И от избытка чувств тот захворал, и трудно,
Чтоб осмотреть его, позвали всех врачей.
Исследовав всего, те вторили прилюдно,
Не могут, мол, найти причину хвори сей.

Отец и мать его ждут в горе и печали,
Когда же их дитё попробует бульон.
Но тот себе лежит без признаков Грааля*
И смотрит в потолок,  не видя меток в нём.
Спросили те не раз, что юношу тревожит,
Тот отвечает им, что чахнет, как пион.
На сам деле тот без милой жить не может,
Но вслух сказать о том не смеет предкам он.

Случилось, что когда дежурил его лекарь,
Врач очень молодой, но мудр не по годам,
Вошла в покой Джьяннет напомнить о таблетках,
Велела госпожа присматривать ей там.
Увидев её вдруг, он ощутил волнение,
И сердце вмиг его взорвалось от любви.
И врач тут ощутил возросшее биение,
Держа больного в точь за кисть его руки.

Когда краса ушла, вернулся пульс на место.
Заметил странность врач и пригласил ту вновь.
Как только та вошла, пульс вздыбился заметно.
И сразу, как ушла – мгновенно спала кровь.
Теперь он точно знал причину той болезни,
Какой болеют все, кто любит горячо.
Позвав отца и мать для дружеской беседы,
Шепнул диагноз им, уткнув уста в плечо:

«Не в силах уж врача здоровье пациента,
Оно в руках Джьяннет – в неё ваш сын влюблён.
Не знает та того, не ждёт и комплемента,
Он ей не говорит и этим огорчён.
Теперь вы знаете, что с недугом этим делать,
Конечно, если вам жизнь сына дорога.
А я уж не смогу для вас что-либо сделать,
Засим позвольте вас покинуть, господа».

Откланявшись, ушёл, оставив пару в шоке.
Как только врач исчез, опомнились они,
И рады уж тому, что дело не в пороке
И средство, чтоб спасти они таки нашли.
Смущало только то, чего те опасались,
Что в жёны им Джьяннет придётся сыну дать.
Итак, пошли к нему, как с лекарем расстались,
И мать сказала так: «Сын мой, послушай мать!

Не ожидала я, что от меня ты скроешь,
От матери своей желание одно,
Что если ты его как надо не устроишь,
То будешь унывать и чахнуть от того.
Ты должен знать, сынок, – для матери на свете
Нет ничего важней, чем детям угождать.
И если держишь ты секреты в себе эти,
То я, как твоя мать, должна об этом знать.

Хотя так поступил, Господь остался щедр,
Он милостив к тебе и больше, чем ты сам,
И чтоб не умер ты, он матери поведал
О недуге твоём, о том расскажешь нам.
Причину знаем мы, в любви она несчастной,
Ты любишь горячо, что требуют лета.
Откройся, не стыдись любви своей столь страстной,
Тебя я, сын, пойму и помогу всегда.

Брось всякую печаль, открой своё желанье,
Уверен будь в себе и прочь гони недуг.
Скажи нам, кто она, и мы дадим свидание,
И помни, что ты нам не только сын – и друг.
Нет дела для меня, чтоб не было по силам,
Исполню для тебя любое, так и знай,
Меня ведь тоже, сын, судьба везде носила,
Гони же страх и стыд, рассказывай, давай!»

Услышав её речь, сначала устыдился,
Потом, подумав, что, никто кроме неё
Не сделает того, к чему он так стремился,
И стыд свой отогнав, сказал уже легко:
«Ни что иное, мать, меня не побудило
Скрывать свою любовь, как видение того,
Что люди, кто в летах, не вспомнят, как блудили,
По юности своей, не пряча ничего.

Но так как, вижу я, что ведаете секреты,
Не стану отрицать того, что знаете вы.
Однако, попрошу исполнить те обеты,
Что дали веру мне явить мои мечты.
Увлёкшись словом, мать, надеялась услышать
От сына самого желание его.
Устроить дело так, что он легко задышит,
Достигнет той мечты и счастья своего.

«Мадонна! — сказал тот, — мне нравится безумно
Та девушка при вас по имени Джьяннет,
Она ведь так умна, и так благоразумна,
Что шансов у меня добиться её нет.
И невозможность ту заставить догадаться
О чувствах к ней моих и жалость пробудить,
И страх открыться ей, чтоб хамом не казаться,
Принудили меня безропотно грустить.

И если вы, маман, не сделайте, что должно,
Не выполните то, что обещали мне,
То худо будет мне, и я умру, возможно,
Не будет у вас сына, как солнца при луне».
И мать, что так ждала минуты утешения,
Услышала теперь упрёк в его словах,
И, улыбнувшись та, просила уж прощения
У сына своего, сказав ему: «Ах – ах!

Ах, сын мой дорогой, от этого недуг твой?
Утешься и дай мне устроить всё ладом.
Ты только не горюй, мы;;; дело кончим дружбой,
Встань на ноги пока пред солнечным тем днём».
Исполненный надежд, пошёл тот на поправку,
Чему взбодрились мать и стала размышлять
О том, как воплотить влюблённого заявку,
И выполнить завет, кой смела ему дать.

Позвав к себе Джьяннет, спросила её в шутку,
Имеется ль у той любовник в стороне.
Девица, не поняв, замялась на минутку,
Сказала: «Что вы, мам, да как же можно мне?
Ведь девочкой ещё к себе меня вы взяли
И заменили мать и моего отца.
Хотя с тех пор уже прошли мои печали,
Любовью заниматься не смею я пока».

На это госпожа уверенно сказала:
«Коль милого у вас на данный момент нет,
Дадим мы вам его для брачного начала,
Семья вас укрепит и даст дорогу в свет.
Ответила Джьяннет не маме, но хозяйке:
«Мадонна, я хочу любить свою семью,
Коль вы готовы дать мне мужа, то и знайте –
Я век буду верна супругу своему».

Поняв её настрой, хозяйка хлопотала,
Всё мужу рассказав, решили сообща
Отдать Джьяннет тому, о ком та не мечтала,
Хотя она ему не сверстница была.*
Уж лучше пусть живой с женою рангом ниже,
Чем мёртвым быть ему без собственной жены.
И выводом таким и действием тем движим,
Отец и мать взялись налаживать дары.

Обрадовалась дочь француза – пикардийца
(Иначе уж Джьяннет не значила себя),
Тому, что Бог послал в мужья ей не сирийца,
А целого британца широкого плеча.
Поправился жених, сыграли скоро свадьбу.
И зажили в любви и верности они,
Детишек завели и радовались счастью,
Не ведала родня, что барской та крови.

Перотто, её брат, оставшийся в Валлисе
При маршале другом того же короля,
Заметно возмужал, вошёл идальго в милость,
Стал статен и красив, как Гефест у огня.*
И не было в стране, кто мог бы с ним сравниться
В турнирах и боях, ристалищах, в делах.
Перотто – пикардийца боялись вражьи лица,
Он наводил на них и оторопь, и страх.

И как Господь, любя, сестру его устроил,
Так точно показал, что помнит и его.
Ибо, когда страну чумной тот мор угробил,
Он спас его и ту, кто вышел за него.
Чума та унесла две трети населения,
Не говоря о том, что часть бежала прочь.
Казалось, что  страна, как после наводнения,
Оставлена людьми, ей не кому помочь.

Во время того мора преставился и маршал,
Скончался господин, жена его и сын,
Племянники и брат, и сёстры – его старше,
Осталась одна дочь – на выданье Жаклин.
Господь Перотто спас, видать нашёл в нём друга,
Его-то сирота и выбрала в мужья.
Хозяином всего та сделала супруга,
Всего наследства что осталось от отца.

И английский король, узнав о смерти друга,
И зная героизм Перотто в войсках,
Враз маршалом своим поставил, не из круга,
Простого пикардийца, дотошного в делах.
Так было всё с детьми, оставленными графом,
Которых он раздал по истинной нужде.
Среди чужих людей, наполненные страхом,
Под именем чужим росли в чужой стране.

Прошло семнадцать лет с тех пор как граф Анверский
От ханжества сбежав, оставил свой Париж.
Он прожил годы те в провинции ирландской,
Работая, как раб – за хлеб и воду лишь.
Узрев себя седым, наполнился желанием
Поехать в те края, где дочь и сын живут.
Узнать про их дела на месте пребывания,
Что сталось с ними там и гож ли их уют.

И в нищем виде он, оставив господина,
Которому служил за хлеб с водой и кров,
Отправился туда, где отдал в руки сына
Служителю двора под шефство и покров.
Нашёл его вполне здоровым и везучим,
На маршальском посту при слугах и пажах.
Доволен сыном был, столь грозным и могучим,
Открыться же ему пока не пожелал.

Сначала о Джьяннет подробно разузнает,
А там уж, как пойдёт, впоследствии решит.
И стоит ли вообще являться им, кто знает,
Он ими, как отец, возможно уж забыт.
И он пустился в путь, и прибыл скоро в Лондон.
И осторожно стал расспрашивать о ней.
Узнав, что его дочь в порядке также полном,
Порадовался ей и хитрости своей.

Желая видеть дочь, бродил у её дома,
Как нищий хлопотал в надежде – позовут.
Джьяккетто Ламиэн, так звали мужа донны,
Заметив старика, отправил за ним слуг.
Он сжалился над ним и накормил седого,
Граф медленно поел, отвык от пищи той.
Давно он не едал обилия такого,
В Ирландии жевал лепёшки лишь с водой.

У зятя и Джьяннет три сына славных было,
И старшему из них неполных девять лет.
Без их уж галдежа и солнце не всходило,
На белом свете том мальчишек краше нет.
Увидев за едой беспомощного графа,
Те окружив его, вдруг принялись ласкать,
Как будто дух степей большого Голиафа*
Толкнул их к старику, заставив обнимать.

И движимые те какой-то тайной силой,
Почувствовали вмиг, что это дед родной,
Он, зная, что они детишки дочки милой,
Ласкал из горячо любовью неземной.
Детей учитель звал, но те не отпускали,
Вцепились в деда так, как в волосы репей,
Услышав спор, Джьяннет вошла, где те играли,
И пригрозила их всех выставить за дверь.

Но те не поддались и начали вдруг плакать,
Сказали, что тот дед их любит больше всех.
Чему и мать, и граф смеялись деликатно,
И взглядами сойдясь, почёсывали тех.
Мальчишки, увидав, что старшие смеются,
Пустились тут реветь, прибавив голоса.
И мать уже поняв, что дети не сдаются,
Пошла на поводу, подбодрив старика.

Граф встал, чтобы почтить не как отец, бывало –
Как нищий – и не дочь, а даму, покланясь.
Но дочка в нём совсем отца не узнавала –
Стоял пред ней старик, в лохмотья облачась.
Когда остаться с ним мальчишкам разрешили,
Вернулся маршал тут – учитель доложил.
Он не любил Джьяннет, чины ему претили,
Насупившись, сказал: «Господь бы их изжил.

Оставь их, да пошлёт Господь им злую долю!
По матери они от нищего пошли.
В кого им ещё быть – в бродягу и не боле,
И водятся, как след, с бездомными они».
Вселяли те слова и гнев, и удручение,
Пожал плечами граф, обиду проглотив.
Он много раз сносил такие оскорбления,
Стерпел и в этот раз, досаду затаив.

Джьяккетто то узнал, как дети с ним игрались,
Чтоб не ревели те, отдал слуге приказ:
«Уж коль захочет он, раз дети привязались,
То пусть себе живёт на должности у нас».
Тот отвечал слуге – останется  охотно,
Умеет, правда лишь ходить за лошадьми.
И привели коня, тот вычесал бархотно,
Убрав за скакуном, пошёл играть с детьми.

В то время как судьба руководила графом,
И правила детьми, живущими  в дали,
Случилось, что ушёл король французский прахом,
На трон был венчан сын под плач его жены.
Та самая она, наш граф из-за которой,
Был изгнан из страны, покинув свой Париж.
Скрывался вдалеке, идя чужой дорогой,
Под именем чужим, оставив сан, престиж.

Как только треснул мир с короною германской,
Продолжил он войну, собрав опять тандем.
На помощь шёл ему партнёр, король английский,
Чью армию повёл Перотто с Ламиэн.
А с ними, конюх их, по сути граф Анверский,
Известный нищеброд, которого ушли.
Не узнанный никем, большой знаток армейский,
Советом помогал и делом при сечи.

Случилось королева серьёзно заболела,
И, зная, что умрёт, покаялась в грехах.
В числе своих грехов открыть отцу успела
Про то, как солгала про графа при людях.
Прилюдно извинясь за подлый свой поступок,
Просила короля вернуть ему чины.
Как только тот узнал, пошёл ей на уступки,
Пустил по войску слух, чтоб изгнанных нашли.

А те, кто их найдут, получат поощрение,
За каждого сундук монетой золотой.
Король сам возвратит невинным положение,
И выше даже даст страдальцам сан какой.
Услышал о том граф, отправился к Джьяккетто
И попросил его пойти к Перотто с ним,
Желая показать того, кого все где-то
Давно уж обыскались за суленый калым.

Когда втроём сошлись, граф произнёс: «Перотто!
Джьяккетто, кой средь нас – он муж твоей сестры.
И дара за неё – приданого ли просто,
Твой зять не получал – исправим это мы.
И чтоб твоя сестра не стала бес приданной,
Желаю, чтобы он награду получил,
Поскольку королю он нас с тобой предъявит,
Я граф Анверский, сын – вас в детстве разлучил.

И за тебя со мной, и дочку Виоланту
Сполна заплатит пусть обидчик наш король.
За муки наши, сын, за горечи расплату
С успехом зять возьмёт награду, щедру столь».
Услышав это, сын вмиг бросился на шею,
Перотто обнимал законного отца.
Припав к его ногам, сказал: «Отец! Как смею
Тебе я возражать, – ты краше мудреца!»

Джьяккетто всё видал и молча изумлялся,
Он вряд ли понимал, что конюх его – граф.
Упав, однако, ниц, он дико извинялся
За грубые слова, что бросил, не узнав.
Граф приподнял его и ласково погладил,
Все трое обнялись и весело пошли.
Хотели приодеть, но граф всё так оставил,
Пусть устыдится, мол, за давние грехи.

Явились пред лице французского вельможи,
Джьяккетто предложил представить ему тех,
Кто в силу давних лет едва были похожи
На тех, кого искал, король отмазать грех.
Но лучше рассмотрев, признал-таки в бродяге
Когда-то молодого Анверского мужа,
Стоящего пред ним согласно их присяге,
Колени преклонив, смотрящего с угла.

Король его поднял, похлопал так, по-братски,
Прижал к себе слугу и коротко всплакнул.
Велел всех нарядить по чинам и по-барски,
Награды им принесть, в том графу подмигнул.
Поставлен королём в былое положенье
Анверский важный граф, и даже сверх того,
Вернул ему дома, и земли, и имения,
Повысив в должностях и близких всех его.

Когда Джьяккетто взял великие награды,
Граф ласково ему по-дружески сказал:
«Возьми их от щедрот большого государя,
Который, не стыдясь, в правах меня признал.
И не забудь отцу сказать, что твои дети,
Его и мои внуки по матери не рвань,
А слуги короля и привилегии эти
Даны государём по крови чести нам».

Награды получив, Джьяккетто вызвал женщин,
Супруга и свекровь приехали в Париж.
Жена Перотто здесь, кто знатен их не меньше,
Все прибывали здесь, внушая всем престиж.
И всякий гость затем вернулся восвояси,
Когда им позволял величественный граф.
До самой смерти жил в Париже постоянно
Во славе он большой при ложах, орденах.

(Продолжение следует)