Доминиум. Глава XVII

XVII

Продрав глаза, повелитель непонимающе уставился на обшарпанную плоскость с лукавыми огнями. Его лицо обмерло устрашенной гримасой, что не могло не взволновать Выращенных Младенцев.

– Воспоминание не было прожито полностью, – паническим шепотом обратился Минакс к Отису.

Господин в зеленом подошел к Мэту, положил руку на его плечо и всмотрелся в зрачки.   
– Скажите, вы помните, куда сейчас погружались, в какие моменты прошлого?
– Нет... Не помню.
– Но что-то вас напугало. Что же?
– Ахатес. Там был Ахатес. Я помню только его. 

Отис побелел, отступил и, привычно заиграв пальцами, попросил Минакса опустить плиту.

– Как выглядел Ахатес в вашем воспоминании? Занимался чем? Произносил какие-то слова? 
– Я не знаю. Ничего не знаю. Но он находился там – я вам точно говорю.
– Ахатес не должен быть. Вздор какой-то. Они же тогда не знали друг друга, – причитал Минакс. – Ни я, ни плита не причастны. Мы не могли способствовать такой визуализации. Никоим образом. Ахатес возник сам по себе. Постойте-ка, это можно объяснить тем, что...

Его быстро перебил Отис новым вопросом Мэту:
– Возможно, вы чувствуете, как уничтоженное Дако возродилось или возрождается сейчас?
– Не чувствую. Странное состояние... Оно бывало изредка на Земле. Порой меня будили средь ночных кошмаров. А тут словно не просто разбудили, а с силой растолкали и сразу заставили забыть главное.

Минакс, пытаясь бухтением сформулировать длинную фразу, намеревался продолжить рассуждения. Отис, строго взглянув на него, чтобы тот помалкивал, неудачно постарался принять уверенный вид и заключил:
– Я думаю, выбранное воспоминание не совсем подходило. Нужно другое, гораздо сильнее в плане степени стыда и негатива вообще. Если удастся избавиться от такого, что-то из утраченного непременно вернется. А вам надо отдохнуть, развеяться. Позже мы обязательно продолжим. 
– Я хотел отправиться в Долину Менгиров, – ответил Мэт, чуть сжимая в кулаке флюориты, и господин в зеленом поддержал:
– Отлично. Побудьте там. Как закончите дела, возвращайтесь сюда. А пока мы с Минаксом устроим маленький консилиум. 

Мэт кивнул и пошел к отверстию. Перед спуском он озадаченно посмотрел на Выращенных Младенцев, которые стали вровень: Отис продолжал белеть и дергать пальцами, Минакс – глухо бубнить, намертво вцепившись в края плиты. Что ж, после следующей попытки не будет недоговоренности.

В арке входа нес вахту недвижимый Говард. На бегу окликнув сервилида, Мэт сразу приказал сопроводить его до сапиеноскопа в локации Арция. Тревожные мысли о неудаче быстро сменились размышлениями о Долине Менгиров, сокровенном экране и бесценных розовых камнях, при этом Мэт, пролетая мимо пленочных стен, с досадой осознавал, что его боевое настроение безвозвратно пропало. А ведь Арций так и не высказался по поводу восстановления Трассы Аккордов, не укорил повелителя за решение вернуться на Землю. Станет ли он вообще укорять? Господин в красном хитрый и что-нибудь придумает, предпримет, дабы Мэт Фостер не покинул Доминиум и дозволил проводить преобразования. Возможно, следует сделать все так, как предлагает Арций, помогать ему на первых порах или по мере сил, а уже после отправиться на Землю с чистой совестью? Но будет ли совесть действительно чиста?

Перемены, произошедшие с оранжевым небом, устрашили Мэта и заставили забыть о въедливых вопросах. Он помнил, что раньше бирюзовые пятна – редкие и разных размеров – почему-то появились в ярком зареве. Теперь же пятен было огромное количество, среди них не осталось мелких, а некоторые прямо на глазах приобретали темно-бирюзовый цвет, подобно растущим грузным тучам, где ютятся молнии, что вот-вот вырвутся наружу, голодные до жертв. С минуты на минуту разразится гроза, вторгнется, бесчинствуя, на тракт до шарообразной постройки – такое ощущение возникло у Мэта и принудило его зажмуриться. Лишь бы камушки не выронить.

За сомкнутыми веками воссияло магическое лицо Мелинды. Вопросы, навязчивости, жутчайшие предчувствия и предположения, желающие терзать, бесформенными сгустками крутились рядом с очертаниями любящего волшебства, которое на сей раз непрестанно собиралось защищать от всего способного вызвать боль. Рассудительность Мэта отметила кое-что интересное, важное: он взял за правило не пускаться в воспоминания и раздумья о Мелинде, не представлять дорогой лик по мановению сознания, но этот сияющий образ появлялся против его воли, самостоятельно. Почему так происходит – один из кичливых вопросов в круговерти аморфных сгустков. Какая разница. Образ Мелинды отгораживает, исцеляет, помогает сильнее, чем прежде, бережет не пресловутый мозг, не тело как таковое, а саму душу. Никакого страха. Ни один злодей чарующее лицо не сотрет, не уничтожит; оно может скрыться, но вселенской синхронностью, правдой сердца будет всегда.

Снижение. Ноги Мэта коснулись поверхности каменного столба, глаза нетерпеливо открылись, и он, приказав Говарду ожидать снаружи, поторопился в темное строение формы шара. Внутри Арция нет. Вход в белый квадрат. На экране обожаемое изображение любимой. Флюориты – в уши. Они надежно прильнули и не выпадут.

Мелинда – за аудиторным столом. Дорисовывает на тетрадном листе два нелепых силуэта, замерших друг напротив друга посреди выгравированной аллеи. За большим окном ничего не видно, кроме крупных хлопьев снега, которые метелистым фронтом в авангардном блеске грядущих морозов низвергаются с высоты. По плохо освещенному залу разносятся слова лектора; их Мэт слышит так, будто он сам находится на занятии: 
– ...поэтому неважно, радости ли, горести ли наполняют человеческую жизнь, важно другое – наполняет ли ее смысл. Я хочу повторить, что согласно данному подходу человек исконно наделен особым внутренним знанием смысла и стремится раскрыть его – раскрыть, а не выдумать. Не оттого ли он способен найти и осуществить смысл даже в безвыходной ситуации? Итак, смысл никто не может вам дать, его нужно отыскать – спонтанно и интуитивно, ответственно и креативно. Ведь быть человеком – значит узреть смысл, задающий бытию ритм...

Лазурно-фиолетовые луны редко поднимаются и смотрят на говорящего. Рыжеватые волосы плавно касаются рукавов черного свитера, когда Мелинда, поглощенная рисунком, опускает голову ниже. Скоро она откладывает карандаш, выпрямляется и бегло пролистывает тетрадь: практически все страницы изрисованы – небрежно, словно ребенком. Мэту многое не удается разглядеть, однако он улавливает мечтателей на берегу реки, танцующую пару и те же силуэты, стоящие на коленях. В последнем случае под изобилием капель дождя заштрихованные лица, кажется, сближаются. Резко закрыв тетрадь, Мелинда отворачивается к окну. Откуда взялись такие сюжеты? Плоды воображения или что-то личное? Сапиеноскоп бессилен удовлетворить вопросы, рождающиеся с легким опасливым трепетом.

После окончания занятия ей приходится дожидаться, пока другие выйдут. Она оставляет опустевшую аудиторию и нагоняет лектора.

– Профессор, большое вам спасибо, как и всегда, – обращается улыбчивая Мелинда ласковым голосом, вызвавшим у Мэта эйфорию. – Сегодня было особо интересно, правда. Вы непревзойденный, не устану повторять. Но я хочу сказать, что на оставшиеся лекции ходить не буду. Думаю, мне достаточно.
– Вот как, – с румянцем смущения и интересом во взгляде отвечает профессор. – Что ж, если вы никуда не спешите, я предлагаю напоследок немножко потолковать нам с вами. Ага? Благо занятий у меня сегодня уже не предвидится. 

Мелинда, прижимая к груди тетрадь, не может отказаться. Вместе они пересекают людный коридор и сворачивают к двери с табличкой «Профессор Б. Франн». Лектор отпирает кабинет и приглашает свою слушательницу внутрь. Положив на подоконник кожаную папку, он занимает место за внушительных размеров столом, на котором книги смешаны с кипами бумаг, а клавиатура компьютера покрыта графиками и таблицами. Мелинда же присаживается у длинного столика, тянущегося от профессорского почти до двери.

– Странно. Джон говорил мне, что вы собрались посещать мою аудиторию до конца года. А декабрь только начался. 

Глаза лектора выразительно поблескивали за стеклами старомодных очков. Сам он – стареющий интеллигент, безо всякой суровости или спеси.

– Профессор Франн, я вам действительно очень благодарна. Ваши весенние лекции не забуду никогда. И в этом семестре я получаю удовольствие и успокоение на ваших занятиях. Но чувствую, что мне хватит. 
– Раз так, то я очень рад способствовать вашему удовольствию и успокоению. Однако, милочка, рискну предположить, что вы не обращали внимания на мои слова, – тон профессора становится шутливо-разоблачительным, – а если и обращали, то слишком уж поверхностно. И в своем альбоме вы вряд ли записывали за мной.

Мелинда, не оправдываясь тихим смешком, отводит взор. Франн ровным, отчасти гипнотическим голосом продолжает: 

– Нет-нет, я не воспитываю и тем более не осуждаю. Вы у меня на правах гостьи и вольны были делать что считали нужным. Тем не менее есть обстоятельство, заставляющее меня испытывать горьковатое чувство сейчас. И это ваши печальные глаза. Улыбайтесь сколько угодно, они всегда выдают правду. Когда Джон сказал, что его близкая подруга хочет походить ко мне на занятия, я приятно удивился: неужели нашлась пташка, готовая окольцевать моего лучшего адъюнкта? А потом я увидел вас в глубокой печали. Я не мог не заметить ее даже в сумраке аудиторных ламп. И задал себе цель – воздействовать содержанием лекций на траурную красавицу, спровадить куда подальше ее печаль. Джон поведал мне вашу историю, так уж получилось. Я понимаю, зачем вы тогда напросились на мои лекции. И также понимаю, по какой причине печаль из прекрасных глаз, с лица, вдохновляющего поэтов, никуда не ушла, несмотря на разглагольствования профессора психиатрии. А ведь он старался быть весьма и весьма убедительным, не правда ли? Удовольствию и успокоению не удалось благополучно штурмовать бастион меланхолии. Теперь полагаю, что прозаичные средства и утопическая цель изначально лежали в разных плоскостях, если не в разных измерениях. Извините, Мелинда, но я не могу не спросить вас: понимаете ли вы сами, почему обрекли себя на эту печаль?
– Я хотела бы услышать ваше компетентное мнение, профессор, – звучит ответ после паузы.
– Возможно, я произнесу банальность. Старую, как Мироздание. Актуальную для всех времен и народов. Часто мозг, рациональное, одержим особой жаждой, и одновременно сердце, иррациональное, ту же самую жажду не испытывает. Как в очередной раз не вспомнить фразу Блеза Паскаля: «У сердца свои резоны, уму невнятные». Я не имею ничего против иррационального, наоборот, одному пациенту я заявил, что временами мудрость сердца гораздо глубже, чем дальновидность разума. В вашем случае мозг искал особой помощи, поддержки, утешения, жаждал рефлексии, проработки стресса с последующим избавлением от него, поэтому вы через Джона попросились на мои лекции, но сердцу все перечисленное было не нужно. Дистанцирование от студентов, рисование, невнимательность к речам оратора – вот чего желало оно. Диссонанс мозга и сердца не причина вашей печали. Причина – то, что «ранит даже богов», по словам Гая Петрония Арбитра. Есть ли смысл терпеть раны и пребывать постоянно в прошлом, или есть смысл залатать раны для будущего – подумайте над этим хорошенько, как-нибудь в тишине. Подумайте сердцем.
– Латать раны трудно, – замечает Мелинда.
– Верно. И все же латать их – это природа человека, это тоже означает быть человеком. Позвольте рассказать вам кое-что из своей жизни. Много лет назад жарким августом мне довелось обнаружить себя посреди маленького словацкого городка. Я восседал на скамейке на центральной площади перед фонтаном, который представлял собой три струи, бьющие из-под земли. Их напор ежеминутно менялся. У фонтана играли дети: две девочки и босоногий мальчик лет четырех. Они, наверное, были родственниками, поскольку неподалеку сидела женщина с малышом на руках и приглядывала за ними. Так вот мальчик, самый веселый из детей, постоянно подбегал к струям и отбегал от них, прыгал около воды, пинал струи ножками, повторяя либо какие-то смешные словечки, либо детские стишки. Вдруг он поскользнулся на мокром булыжнике и больно упал. Заплакал, поднялся, пошел к женщине. Та снисходительно начала гладить его по голове, пока ребенок хныкал рядом. Потом мальчик успокоился, надел сандалики, сел на велосипед и неуклюже покрутил педали вслед за девочками – они уже откатили на своих велосипедах от фонтана. Лицо у него в момент отъезда – хмурое, былого веселья нет, но он уже не плачет и двигается прочь. Меня же посетило внезапное озарение: на примере простой будничной ситуации Создатель раскрыл если не самый главный, то один из важнейших законов Мироздания и человеческой жизни. Все мы, как этот ребенок, веселимся, резвимся у вод бытия. Затем по своей глупости, опрометчивости или из-за чего-то еще падаем, набиваем шишки там, где радовались. Нас успокаивают – мать, сама жизнь, Вселенная, Создатель. Мы натягиваем прежнюю обувь – подбираем то, что наше, сызнова обретаем себя. Усаживаемся на абстрактный велосипед и, утерев остатки слез, движемся туда, куда нам надо, так, как мы можем. Чтобы позже снова вкушать радости жизни у вод бытия. Мой вопрос вам, Мелинда: какова лаконичная формулировка закона, раскрытого Создателем?
– Надо двигаться дальше, несмотря ни на что.
– Лучше и не скажешь, – хвалит Франн и продолжает: – Конечно, в отношении замечательного ребенка трудно применить выражение «латал раны». Но в будущем, я уверен, он успешно освоил этот аспект природы человека и залатал немало ран – и продолжает латать, двигаясь дальше, как многие из нас. Можно ли двигаться, оставаясь в прошлом, или движение дальше возможно при условии прощания с прошлым ради будущего – тоже решите для себя, Мелинда, когда задумаетесь сердцем о смысле и ранах, о смысле в ранах. Ведь крутить педали жизни надо, несмотря ни на что – так вы сказали.
– Я вас поняла, профессор, – ответствует ласковый голос.
– Кстати, Джон обмолвился, что вам удалось освоить укулеле!
– Да.
– Это прекрасно, – доволен Франн. – Музыкотерапия и мелкая моторика по отдельности творят чудеса, а в совокупности – еще больше чудес, способствующих продуктивному психоэмоциональному состоянию. 

Мелинда соглашается и говорит, что на самом деле крайне признательна профессору.

– Охотно верю. Двери моей аудитории всегда открыты для вас.

Пожелания здоровья, успехов, реализации самых амбициозных планов. Мелинда встает и выходит из кабинета. Этажом ниже тянет одну из дверей и оказывается в помещении с несколькими рабочими местами, сейчас пустующими. Зато под настенными часами перебирает какие-то листки прилизанный щегол в дорогом костюме.

– Провожать меня не надо. Тебя ждать я не буду, – сразу заявляет Мелинда, удостоив его взглядом, ставшим пасмурным после ухода от Франна.

Лицо ее быстро мрачнеет. В углу она подбирает мешковидную вязаную сумку и отправляет туда тетрадь с карандашом. Снимает с вешалки зимнюю куртку, надевает.

– Как прошла лекция? – спрашивает щегол, подойдя.
– Хорошо. Эта – последняя, на которой я была. Мне хватит. Профессору сказала.
– Я бы освободился через полчаса, и мы могли бы заглянуть в наше любимое кафе.

Франт пытается обнять Мелинду, но та, увернувшись, раздраженно отодвигается к порогу.

– Джон, ты не слышал? Я не буду ждать.
– Тогда мне вечером заехать?
– Нам лучше не видеться какое-то время. Извини.
– Так! Мы же все много раз обсудили! Неужели опять?!

Она не хочет продолжать разговор и толкает тяжелую дверь. В коридоре закидывает ремень сумки на плечо; бежит, не оглядываясь, по этажам и лестницам. Вырвавшись на улицу, оказывается в эпицентре буйного снегопада. Путь до дома – общественным транспортом. Ее лицо – еще хмурее, но не из-за метели или буксующего автобуса. Мелинда попадает в коттедж, швыряет сумку, снимает куртку и ботинки, устало бредет в гостиную. Баночка с таблетками все в том же шкафу – на первой полке, за книгами. Озябшие руки берут, но не открывают. Вертят баночку напряженно, трясут и ставят назад со стукнувшим отзвуком.

Мелинда ложится на диван. Выстраданные слезы скользят по гриму измучившей тусклости. Печальные глаза то закрываются, то таращатся в потолок, будто жадно ищут ответы, отчаянно требуют спасения. Примерно через полчаса слезы перестают появляться вестниками неудержимой скорби, и Мелинда поворачивается на бок. Хлопья снега, подгоняемые распорядительным ветром, шлепают по окнам, что навевает предвечернюю дрему. Перед тем как погрузиться в сон, Мелинда отчетливо произносит фразу:
– Не смей предавать свою мечту из-за обстоятельств, Мелинда Фостер.

Недолго смотрев на нее спящую и смахнув собственные слезы, Мэт отшагнул в сторону. Он вытащил из ушей флюориты и не нашел ничего лучше, чем положить их на пол рядом с белым квадратом. У входа в строение формы шара ожидал не только Говард: возле сервилида озирал округу, светился от счастья Арций.
– А, повелитель мой, вы уже закончили. Я знаю, что вы собирались вернуться в белую башню – к Отису и Минаксу. Позвольте же сейчас лично сопроводить вас! – выпалил господин в красном.

Мэт не стал возражать. Его взгляд боязливо обратился к меняющемуся небу.

– Что происходит с Долиной Менгиров?

Веселый Арций бросил взор на поражающее обилие крупных бирюзовых пятен, которые, темнея и впитываясь в оранжевое зарево, как капли из гигантской чернильницы, расползались – едва заметно и несомненно. 

– Грядут перемены, – напел он с прищуром плута.
– Какие перемены?
– Связанные с Доминиумом, всеми нами. Либо только со мной. На Земле говорят: поживем – увидим.

Перед Мэтом раскрылся полиэтиленовый коридор, и он, скомандовав Говарду не отставать, поторопился туда, взятый под руку господином в красном. Во время полета Арций молчал, но выдавал своим видом, что ему не терпится что-то сказать или показать. В ушах Мэта все еще звучали слова профессора Франна и голос Мелинды. Трясина вопросов заманивала обещаниями удивительных аналогий, очевидных ответов, важнейших выводов. Он закрыл глаза и тут же открыл их: во мраке нет магического образа. Какую мечту она имела в виду? Что с Джоном они много раз обсудили? Приступа ядовитой злобы на сей раз не было – это радует. Стоп! Не поддаваться, не погружаться! Позже размышления получат волю. Надо выбрать самое негативное воспоминание. Подумать, за что стыдно больше всего.

Когда пленочные стены пресеклись, Арций с Мэтом и Говард приземлились на всхолмье шершавых камней. Скалистая пустыня, похожая на мертвый затвердевший океан, чернела обнаженной: где-то очень далеко вихри тумана, образуя абсурдные переплетения, вздымались к безбрежной серости. Внизу возвышенности – на растянувшемся, огороженном светодиодными блоками ареале – работало несколько десятков сервилидов.

– Зачем вы перенесли меня сюда? Разве не у Маяка нам следовало оказаться? – удивился Мэт.
– Вам полезно взглянуть на процесс их труда. Насколько молодцы! Присмотритесь же.

Как звенья в четком, пошагово выверенном танце без музыки, сервилиды взаимодействовали слаженно, упорядоченно. У некоторых в руках были механизмы с вертящимися цветными дисками – ими белолицые аккуратно срезали острую скалистую породу и тут же отшлифовывали место до максимальной гладкости. Пока один подбирал камни, крошки, сор очистителем, другой помещал на ровное место длинную янтарную панель. Работник с приспособлением, издалека напоминающим шуруповерт, ее закреплял. И следующий, склонившись над ней, позволял появиться внутри блеклой подсветке. Такое наблюдалось в разных частях ареала: янтарные элементы где-то уже состыковались воедино, создав ряды, где-то – лежали поодиночке или в шахматном порядке. С возвышенности Мэту казалось, что сервилиды прокладывают взлетную полосу. И никто ни на кого не наталкивался, выполняя свою функцию, переходя дальше, не наступая на закрепленные и получившие подсветку панели. При этом все делалось в нерушимой, загробной тишине. 

Арцию надоело отмалчиваться, и он начал пылко объяснять. Скоро тут будет большая площадка для приземления и размещения летающих объектов. Да, каждый сервилид запрограммирован на определенную деятельность, но программа допускает, что работник может проявить инициативу и любопытство – в очень редких случаях. Если необходимо, Выращенный Младенец видоизменит алгоритм действий конкретного сервилида или целой группы, но таким преимуществом обладают далеко не все воспитанники Дако. У белолицых есть свой язык, сходный с одним из восточноевропейских языков Земли: пользуются им бедолаги нечасто, когда надо коллективно решить какую-то проблему или выработать особую стратегию во внештатной ситуации. Сознание сервилида – закабаленная эссенция: господин в красном заумно рассуждал о данном факте, имеющем миллиарды эпизодов, множащемся постоянно.

– ...Также вы должны понять еще кое-что значимое. Между сервилидами существует ментальная связь. Конечно, она полностью под контролем Системного центра, однако это не значит, что вы не можете использовать ее на свое усмотрение и в своих интересах. Разум одного отдельно взятого работяги, как вы понимаете, специфичен, он не загружен ничем посторонним, а разумы всех трудяг объединены для быстрого обмена информацией в масштабах Трех Планет. Например, узнай какой-то сервилид нечто имеющее важность, об этом благодаря ему узнают и остальные. После появления в Доминиуме вы не закричали – они идентифицировали вас как будущего господина, преемника Дако. Когда Дако ушли, сервилиды стали относиться к вам как к повелителю, хотя тогда вас уже не опознавал Системный центр.

Арций обернулся к Говарду и с уважением поправил его синюю ленту. 
   
– Владыка, в любой точке Доминиума вы запросто можете сообщить что-то вашему славному помощнику и попросить его передать эту информацию прочим работникам – и он сразу выполнит, не сдвигаясь с места! Ментальная связь сервилидов крепка и не дает сбоев, для нее нет барьеров, ограничений или каких-то зон бездействия. Она начнет ослабевать и вовсе прекратится лишь по мере того, как пойдет ликвидация нашего Левиафана.

Мэт покосился на господина в красном, который таращился на него, будто нетерпеливый ребенок, до дрожи предвкушающий праздничное чудо. 

– Все-таки я не понимаю, зачем вы принесли меня сюда.
– Очень символичное место для огласки вашего решения!

Бросив такое заявление, Арций продолжил рассказывать о сервилидах, несмотря на то что Мэт пытался перебить. 
– ...Названное мной свойственно миллиардам трудяг. Кроме пары дюжин исключений. Я уже обмолвился об экспериментах над сервилидами, проводимых Нефасом по велению Дако. Тестирование разрушительных возможностей доминаты! Не все подопытные прошли проверку мозга на устойчивость, ибо Нефас увеличивал изничтожающую дозу. В результате появились сервилиды с крайне ущербными умственными способностями. Их только пара дюжин, как я уже заметил. Ни к чему не пригодны, заперты очень глубоко в одной из шахт Гамла. Для Системного центра они просто вычеркнуты. Кроме одного. Того самого, кого Левиафан стал принимать за Мэта Фостера, помните? Тогда я выудил его из шахты, забытого, никчемного, и переориентировал информационные потоки, касающиеся Мэта Фостера. Объясняя это вам, я упомянул об ущербности бедняжки, надеюсь, вы не заключили, что вред ему причинен мной. Сейчас он, кстати, в Главном секторе, а именно в небезызвестной рекреационной камере – той, где ваша эссенция материализовала нынешнее ваше тело. С тех пор в ней больше никто не перерождается, для Выращенных Младенцев она что-то вроде достопримечательности. Повелитель, вся эта история с ущербными сервилидами наводит вас на какие-то выводы, умозаключения? 

– Проводите меня, пожалуйста, до белой башни, – попросил Мэт, стараясь говорить мягко. – Вы ожидаете моего дозволения на преобразования. Понимаю вас. Мне все еще требуется время. Я даю слово: в следующую нашу встречу я оглашу решение.

Арций расплылся в улыбке, но не ответил набором пафосных фраз. Он немедля провел пленочный коридор. Проворный путь до Маяка через мрачную пустыню с туманом, нахлынувшим и устроившим за стенами полиэтилена погоню, занял, видимо, меньше минуты. У входа-арки господин в красном, расслабившийся и тихий, посмотрел Мэту в лицо – пристально, отчасти загадочно, вроде бы иронично. Затем, отпустив его руку, поклонился владыке, развернулся, пошел по скалам легкой походкой. Прыткие туманные ручьи стали змейками увиваться за ним, бросаться игриво на царственные одежды. 

Мэт проводил взглядом Арция, после чего ступил внутрь. Говард был оставлен стеречь вход, как в прошлый раз. Под купольным отверстием, напоминая грустную статую античного политика, не двигался Отис, закованный в тяжкие раздумья и по-прежнему белый. При виде подходящего Мэта господин в зеленом оживился. Сразу начался профилактический сеанс, растянувшийся надолго. В каждую пядь тела – от головы до ступней – массивные волны сфер проникли тысячекратно.

– Хватит на длительный срок, – сказал без явного оптимизма Отис и прекратил врачевать. 

Элеватор поднял их в помещение купола. Неспокойный, поглядывающий на грозди узоров Минакс уже развернул свою плиту. Господин в зеленом, убедившись, что Мэт встал спиной к черной двери и что золотистые огни будут воздействовать с должного расстояния, задал ожидаемый вопрос:
– Вы уже выбрали воспоминание, куда погрузитесь? 
   
– Да. День, когда я познакомил Тони и Ксану.   
– Разъясните нам вкратце.
– Тони – мой приятель. Ксана – подруга. Мы с женой шутили по поводу того, как бы свести их. Они подходят друг другу, так мы думали. И я решился организовать знакомство. После него все завертелось у них – встречи, отношения. Свадьба состоялась изумительная. Но через пару лет жизнь Ксаны оказалась отравлена эгоизмом Тони, а жизнь Тони поломана импульсивностью Ксаны. Мне трудно понять, кто больше виноват в их расставании. У Тони потом была затяжная депрессия, а Ксана оборвала все контакты с нами. 
– Не сдается ли вам, – учительским тоном реагировал Отис, – что лично вашей вины тут нет никакой? Два человека сами обоюдно навредили. Почему же воспоминание о знакомстве этих людей должно быть негативным, плохим для вас?
– Мне очень стыдно! Разве не показатель?   

Господин в зеленом спросил Минакса о его мнении, и тот пролепетал, что можно попробовать.

– Ладно. Расслабьтесь полностью, повелитель. Погружайтесь, не допуская никаких лишних мыслей. Ничего не бойтесь.

Отшагнув, Отис заиграл пальцами рук. Мэт сконцентрировался: пробуждения в памяти становились сильнее, красочнее. На обшарпанной плоскости огни методично вытворяли колдовство. Глаза закрыты. 

Вывеска ресторана «Соната» манит в уютный мир, исполненный дружелюбия, благозвучия и самых лакомых блюд. Мэт, поправив галстук, вспархивает по лестнице, минует стеклянные двери и через фойе направляется в первый из двух обширных залов. Там по центру размещена круглая платформа пустующего сейчас танцпола, от которой спиралями расходятся многочисленные столики. Праздничный день, посетителей немало. Двигаясь мимо них, Мэт с наслаждением щелкает пальцами: по всему ресторану разносится зажигательная «Space Truckin’» неподражаемых Deep Purple. Играющая почти круглосуточно рок-музыка – лишь один из стабильного перечня поводов любить это заведение.

Оставлен позади иллюминированный проход – завсегдатай во втором зале с чуть меньшим количеством клиентов. На том же месте, где в первом танцпол, здесь аналогичная платформа, но с цветами, кустарниками, деревцами, образующими дивный рукотворный сад, стилизованный под уголок джунглей. В растениях Мэт ничего не смыслит и получает разве что эстетическое удовольствие, сидя возле благоухающих зарослей за своим любимым столиком прямо напротив барной стойки. Именно за ним уже листает меню – то робко, то размашисто – потенциальный кавалер. Молодой Леннон – такая у Тони внешность, удивляющая Мэта годами.

Два приятеля горячо здороваются. Типичные слова о делах и настроении меняются подтруниванием насчет знойной красотки, что с минуты на минуту должна появиться в фойе. Мэт предлагает пока заказать по бокальчику «Сан Балеро», и Тони охотно поддерживает. Официант в белой рубашке, готовясь возвращаться к этому столику еще и еще, записывает на линиях блокнота.

Предвкушаемый звонок мобильного. Короткий разговор. Мэт, известив подвижной мимикой о вошедшей в ресторан даме, ненадолго оставляет Тони. Воодушевленный путь до фойе. Обратно – с Ксаной, воркующей обо всем на свете. Когда Мэт представляет ее Тони, тот покрывается румянцем застенчивости. Но красотка никого и ничего не стесняется: устроившись поудобнее, она изъявляет желание выпить чего-нибудь крепкого, так как отработала в праздник по прихоти начальника и вдобавок поругалась с ним перед уходом. Парочкой шуток Мэт выводит Тони из оцепенения – ему тоже удается удачно пошутить. Во взгляде Ксаны интерес. Официант заполняет линии блокнота.

Непринужденная беседа длиною в целый вечер. О Мелинде, которая не смогла присоединиться из-за дел в недавно достроенном доме, о самом коттедже, куда Мэт, пользуясь случаем, приглашает и Ксану, и Тони, о сериалах, компьютерных играх, о музыке и музыкальной индустрии, о медицинской технике – ее производством занимается Тони, о перспективах будущего, о ресторане «Соната», где супруги Фостер привыкли коротать избранные вечера с неизменным чайничком облепихового чая, особо вкусного под классику рока. Народу прибывает, в соседнем зале шумит танцпол. Увлеченный разговором и едой Мэт время от времени смотрит по сторонам, улавливает любопытную новинку – на одном из официантов плотный костюм бирюзового цвета. Интересно, зачем этого беловолосого так выделили, ведь он, равно как и другие, мельтешит с подносом и принимает заказы?

Из колонок, развешанных у потолка, уже с полминуты раздается легендарная «Innuendo» великих Queen. На соседнем столике взрывается в лохани бутылка вина. Ксана подпрыгивает и взвизгивает, Тони оборачивается и не верит глазам: кто-то оцарапан осколками, а ползущее к краю стола отколотое горлышко плюется фонтаном бирюзовой жидкости. Позади бармена по очереди лопаются бутылки; град стекол, выделывая зигзаги, расстреливает его. Беготня и ор не в силах остановить пенящуюся бирюзовую воду: она хлещет из всех отбитых горлышек, вырывается из чашек, стаканов, бокалов, будоражит стонущие краны, что того и гляди взлетят на воздух, бушующими кулаками глубинного монстра сотрясает толстые оконные стекла, покрытые витражами. Один за другим под землю проваливаются столики, на их месте взбиваются гейзеры. Пучина прожорливо поглощает с причмокиванием ошпаренных и вопящих людей.

Безголосый Мэт не помнит, как вскакивает на ноги, пробегает и вжимается в стену. Ксана, ринувшись в заросли, пытается спастись там, но платформа с садом раскалывается пополам и, треща, уходит вниз. В центре зала, наводненного бирюзовым кипятком, образуется воронка, затягивающая оставшихся жертв. Тони нигде не видно. В воронку вливается мощная течь из иллюминированного прохода, туда же направлены струи, какие рвутся сквозь стекольные трещины. И только официант в бирюзовом костюме не боится ее, не влечется ею, а шествует поверх пучины и раскручивает сверкающий поднос, лучезарно улыбаясь, не сводя глаз с самой главной жертвы. Увесистым подносом он избивает Мэта, гонит в водоворот – будто смакует каждый удар и благородно позволяет своей забаве не выварить ботинки, не быть утопленной сразу же. Волей мучителя краны разрываются, барная стойка с распластанным поверх нее окровавленным барменом проглочены пеной, монстр жидкой бирюзы выбивает окна и продавливает потолок. Последний удар беловолосого изверга – Мэт, полумертвый, скатывается в жерло воронки, на дне которой макабрическим холодом и суверенной тьмой начата молотьба трупов.

Стоило очнувшемуся повелителю выпучиться на игру волнообразных огней, как Минакс смятенно зашептал:
– Это воспоминание не прожилось до конца. Тоже, точно первое.
 
– Я уже понял, – отозвался Отис.

Мэт с трудом подбирал слова, и господин в зеленом, выждав, посчитал разумным задавать вопросы.
– Вы не помните, куда именно углублялись в своей памяти, хотя уверены, что там был Ахатес – верно? И вы не знаете ни особенностей его, ни дел его?

Согласился Мэт нервным кивком. Из-за страха суматошный взгляд все никак не мог привыкнуть к помещению с узорами.
 
– Прошу вас прислушаться к ощущениям, – продолжил Отис. – Чувствуете ли вы, как что-то из отнятого Дако восстанавливается в вашем сознании? Не спешите с ответом.
– Ничего не восстанавливается, – процедил сквозь зубы Мэт, долговременно молчавший.

Словно разочарованный и вместе с тем напуганный горе-экспериментатор, господин в зеленом мертвецки побелел. Господин в желтом напряг скулы и запищал тягучую бессмыслицу. Озлобление завладевало Мэтом, поглощая прежние эмоции. 

– Объясните мне, наконец, что все это значит?! Почему мои воспоминания не возвращаются?!   
– Предлагаю посетить мою локацию, где мы сможем обо всем поговорить, – сказал Отис, и Мэт, нетерпеливо требующий правды, был вынужден согласиться.

Оставив Минакса с тревожным лицом и обхваченной плитой, они опустились невидимым элеватором. У входа-арки господин в зеленом открыл пленочный коридор, взволнованный Мэт не забыл позвать за собой Говарда. Отис не особо торопился, держась от повелителя на расстоянии и упрямо глядя только вперед; когда же полиэтиленовые своды приоткрыли удручающий погост купола, а затем полностью выказали просторный зал, он грузно пошел к дожидавшимся на полу длинной указке и предмету, похожему на большой кусок мела.

– Разрушительная сила доминаты виновата в том, что происходит при погружении в вашу память. Очевидно, в каком-то экстравагантном виде она, будто по зову манка, проникает в выбранное воспоминание и разрушает его изнутри. Признаться, я надеялся, что вернуть уничтоженное Дако удастся – хотя бы на время. До тех пор пока изничтожающая сила доминаты не возьмет верх. Но она, пусть укрощенная, нынче мешает нам, просачиваясь во фрагменты памяти и отравляя их. Поэтому воспоминания не проживаются должным образом, от Минакса с плитой пользы нет.      
– В каком-то экстравагантном виде? – переспросил Мэт.
– Ахатес. А вернее, проекция Ахатеса. Домината в вашем пораженном сознании предстает тем, кто атаковал ею. Так будет не регулярно.

Отис взял мелоподобный предмет и указку, внимательно посмотрел на Мэта, который заметно присмирел.   

– Продолжать попытки, конечно же, стоит, – Отис старался подбодрить, добродушно улыбнувшись. – Однако я вижу, что вас гложет, терзает какая-то проблема, не позволяющая нормально – полноценно – расслабиться перед самым отправлением в воспоминание. Если мы решим ее незамедлительно, то следующая попытка способна принести успех, хотя бы частичный. Итак, что за проблема?

Сначала Мэт пожал плечами: ни под каким предлогом не собирался он разговаривать по душам о Мелинде. И все-таки задуматься не пришлось; проблема, отмеченная Отисом, действительно есть. Гораздо масштабнее, чем поведение прилизанного франта или состояние психики жены – не представлять! Хороший ли советчик господин в зеленом? Может ли помочь? Отис хочет откровений – что ж, получит их. 

– Наверное, проблема выбора, – произнес Мэт.
– Хм. Тогда позвольте-ка мне коснуться сути. Вы намерились вернуться на Землю, заставили Ойноса возродить Трассу Аккордов, но не знаете, как поступить в отношении сервилидов и всего Доминиума, какой из имеющихся вариантов выбрать?
– Да. Верно.
– Давайте рассмотрим ваши варианты.

Отис присел и изобразил на полу большой вопросительный знак. Полуулыбка, оставшаяся на его белом лице, не могла сокрыть недовольство господина в зеленом.

– Бесславная альтернатива – отправиться на Землю, не приняв никакого решения вообще! – провозгласил он, провел от знака вопроса линию и под ней нарисовал минус в круге.
– Достойная альтернатива – править Доминиумом и вести нас к Цели, как и рассчитывали Дако. Не будем исключать ее.

У конца второй наклонной линии – плюс в круге.

– Что еще? 
– Арций предлагает комплекс преобразований. Дать людям в Мире Трех Планет настоящую свободу, построить вечное счастливое общество без движения к Цели, без Системного центра, без игл – такие у него идеи. И Арций верит, что я останусь.

Казалось, Отис ничуть не удивлен. Третья линия уперлась в зарисовку огонька, рядом с которой появилась стрелочка, направленная вниз. 

– Соответственно, иная альтернатива – сделать все, как предлагает Арций, при этом покинуть Доминиум, – добавил господин в зеленом.

Очередная линия. Снова зарисовка огонька, но рядом стрелочка с направлением вверх.

– Имеем четыре варианта.
– Есть еще один, – неуверенно вымолвил Мэт, чувствуя подступающий к горлу ком и легкую дрожь в теле.
– Я в неимоверном внимании, повелитель.   
– Меня слушаются сервилиды, Выращенные Младенцы выполняют мои приказы. Воля властелина – закон для Доминиума, разве я не прав? Вот мне и пришла в голову мысль, что перед возвращением на Землю я могу по своей воле передать власть самому достойному – с чем Доминиум как-нибудь свыкнется, ведь таково будет постановление правителя. Да, я помню, что никто из Выращенных Младенцев не подготавливался занять место вашего Учителя. Но речь идет о том, что кто-то из вас займет мое место, а это ведь уже совсем другое.   

Глаза Отиса блеснули разбуженным любопытством и вернулись к схеме: следом за выведенной пятой линией он наотмашь очертил доминату.
 
– Еще альтернативы?
– Эта последняя, – ответил Мэт.
– Передача власти достойному, который займет ваше место? Весьма небанальный ход, – громко размышлял, выпрямившись, Отис. – Если вы спросите, возможно ли такое, я скажу: вполне. Но не забывайте, что преемник Дако – вы. Именно эссенция Мэта Фостера уникальна! Именно вы должны находиться у руля на пути к Цели!
– Цель придумана, а рассказы о ней – просто байки. Мнение Арция.
– Неужели?

Мелоподобный предмет и указка вылетели из затрясшихся рук господина в зеленом. С сожалением Отис взглянул на свои пальцы, беспомощно занятые неподконтрольной, лишенной смысла игрой.

– Когда у нас с вами был разговор в неработающем Кубосе, я поведал, что на тот момент через Кубос прошли двое учеников Дако. Ойнос – первый. Следующим был я. Однажды я публично усомнился в существовании Цели, за что Дако отправили меня в Кубос. После выдержанных пыток уже не сомневаюсь. Цель есть, повелитель, ее не может не быть.   

Мэт приблизился и окрашенным робкой надеждой голосом попросил:
– Правьте Доминиумом вместо меня. Ведите к Цели – вы это заслужили. Прямо сейчас я готов сложить полномочия в вашу пользу. Растолкуйте, что и как сделать, чтобы вы официально считались правителем.

Отис унял игру пальцев и расслабил кисти рук. Затем он по-доброму похлопал Мэта по плечу, отпихнул ногой предмет, которым рисовал, поднял указку и отдал ее повелителю.

– Я не гожусь для роли властелина. И не упрашивайте. Раз Арций влияет на вас, то, вероятно, вам стоит предложить ему. Вверить Доминиум тому, чьи идеи приведут к счастливому финалу, одобрить преобразования через передачу власти и удалиться на Землю. В этом случае две альтернативы объединятся в одну. Что скажете?   
– Я против. И ничего, связанного с Арцием, не выберу, – понуро заключил Мэт, раздумывавший в неприятной тишине.   
– Хотелось бы услышать почему, – заинтересовался господин в зеленом.   
– Не пойду на огромные риски, ведь на кону судьбы человеческих масс.
– Какие риски вы имеете в виду?
– Ваш Учитель создал Доминиум на основе Мира Трех Планет. Арций предлагает упразднить Доминиум и отчасти вернуть тот Мир Трех Планет, что был в далеком прошлом, ликвидировав Системный центр, уничтожив рабство. Но разве при таком сценарии удастся отказаться полностью от технологических достижений? И надо ли от них вообще отказываться? Получается, реалии Доминиума, делающие мозг уязвимым объектом, во многом останутся, даже когда Системный центр будет разрушен. Люди, получившие свободу, рискуют сойти с ума. Всеобщее счастье под вопросом. Конечно, им можно давать седальгетики, лечить, но это колоссальные риски. И потом, как Арций собрался учить, просвещать? Не о младенцах и не о малых детях я говорю. А о взрослых людях, у которых разные языки, культуры, отпечатки их времен. Как они все, и очнувшиеся ото сна, и перерожденные не под иглами, уживутся в единстве, ведь Арций не предполагает делить Мир Трех Планет на страны, государства? Хотя Арций, зная, наверное, все языки, сможет разъяснить, договориться. Вряд ли с каждым персонально. Вечная жизнь и идеальное тело не исключают опасностей для здешнего человека – это я постиг на своем опыте. Так разумно ли ставить под угрозу миллиарды освобожденных жизней, учитывая, что большинство землян во все эпохи обманчивы, боязливы, завистливы, мстительны, агрессивны?! Никакое воспитание, никакая идеология – ничто их не исправит!

Приостановиться. Сглотнуть комок сомнений. Ловя строгий взгляд собеседника, продолжить:

– Да, я люблю людей, несмотря на парадоксы и огрехи человеческого поведения, и до сих пор убежден, что превращение в сервилида – это несправедливо, трагично. Моя позиция такова: люди заслуживают лучшей участи после смерти! Но разве утопия Арция подразумевает какую-то реальную лучшую участь? Безусловно, Арций – герой. Я его безгранично уважаю. Он друг мне. Но я вынужден признать правоту слов вашего сумасшедшего Учителя об апокалипсисе, о войне всех против всех! Я очень хочу помочь гематитовым младенцам Хранилищного сектора, хочу, чтобы они жили! И ужасно боюсь навредить еще больше. Боюсь испортить, испоганить...

Мэт не смог закончить из-за нарастающей дрожи. Отис медленно обошел схему и замер напротив повелителя.

– Чего же вы на самом деле хотите?
– Пусть все остается так, как было до моего появления в Доминиуме, – со слезами на глазах выдохнул Мэт.
– Я не давлю, – обращался Отис, – однако указка в ваших руках: вам следует выбрать один из пяти вариантов, дабы, разрешив эту проблему здесь и сейчас, не чувствовать отягощения ею. Перед тем как коснетесь какого-то одного обозначения, выслушайте меня внимательно. Я уже описал последствия атаки Ахатеса и выразил свое мнение. Не скрою, что помогаю вам в восстановлении воспоминаний, чтобы вы остались в Доминиуме. Если Мэт Фостер откажется от затеи с Трассой Аккордов, то я постараюсь отсрочить полное разрушение его сознания. Если же Мэт Фостер появится на Земле, то его сознание полностью разрушится быстрее, чем за пять земных лет: как ледник, оно будет таять и растворяться в водах небытия, попадет в предвосхищаемый тартар. Что же произойдет с телом Мэта Фостера после этого – можно измышлять. Тело раздуется пузырем и лопнет; превратится в отходную жижу и потечет вон. И Мэт Фостер не только себя обречет на сущий ужас, но и близких, которые его, к слову, похоронили. Тут надобно припомнить, что Мэт Фостер умер. Наблюдая за жизнями людей, я извлек важную истину: прежде чем что-то сделать, нужно спросить себя: а не буду ли я потом сожалеть об этом? Задайте себе такой вопрос и совершите выбор.

Мэт сразу же ткнул указкой в изображение доминаты. Остальные части схемы размылись и впитались в пол. Отис, отрешившись от белизны лица, добродушно улыбнулся.

– Домината убьет вас, а выбрали вы ее. Я и не ожидал другого. Правда – на уровне ощущений. Знаю, моей фразой вы бы снова ответили, но я прекращаю наше общение. И не буду присутствовать рядом с Минаксом – к вашим услугам он в белой башне. Напоследок бесхитростно намекну: есть лишь один Выращенный Младенец, кто действительно способен занять ваше место, кто почти во всем хочет подражать Дако, для кого правила Дако непреложны и кто устранит трещину в правилах во имя Доминиума. 

Договорив, господин в зеленом отвесил поклон, развернулся и ушел в конец зала, где скрылся насовсем. Мэт долго простоял, утихомиривая дрожь обнадеживающими мыслями и глядя на злосчастный символ. Позже он отбросил указку, подозвал Говарда, ждавшего неподалеку, и четко сказал ему:
– Перенеси меня к Кубосу.

ПРОДОЛЖЕНИЕ: http://stihi.ru/2026/07/14/8319