Фабрика грез

В храме абсурда воскресная служба начинается с того, что главный жрец Клоун

в огромном парике и красном носе выходит на сцену и говорит: «Братья и сёстры, сегодня мы поговорим о том, как важно не принимать всерьёз даже собственные тапки».

Они создали религию, где главный грех — это слишком серьёзно относиться к жизни.

Эльза вступила в клуб весёлых философов;абсурдистов.
И главный храм абсурда будет исписан абсурдными изречениями великих святых.

Главный жрец Клоун взмахивает дирижёрской палочкой из сушёной макаронины, и хор страусов в касках тут же берёт ноту, от которой в соседних вселенных у всех чашек одновременно трескаются ручки.

— Сегодняшняя проповедь, — объявляет жрец;Клоун, поправляя парик, который живёт своей жизнью и периодически пытается уползти к выходу, — о том, как отличить истинную иллюзию от подделки.
Поднимите руки, кто вчера всерьёз поверил, что вторник — это начало недели!

В зале тишина. Потом робко поднимается одна рука — это новенькая по имени Эльза, та самая, что вступила в «Клуб весёлых философов;абсурдистов».
На ней футболка с надписью: «Я здесь, потому что мне сказали, что тут бесплатно раздают смысл, если не спрашивать, из чего он».

Жрец кивает с уважением:

— Вот она. Единственная честная душа. Значит, так: смысл мы не раздаём, зато даём право на нелепость. А это дороже.

И тут из;за кулис выкатывается тележка, а на ней — стопка брошюр: « мир — это вкусная иллюзия. Только не переедайте», «Абсурд как осмысление дырки от бублика».

— Раздаём по одной на семью, — бормочет жрец, — и помните: главный грех — не сомневаться, а быть уверенным, что ты всё понял.

В этот момент стены храма начинают тихонько шуршать. Это не мыши. Это великие святые абсурда обновляют свои изречения.
Над алтарём вспыхивает новая надпись: «Мир — это иллюзия, но всё равно проверь, не снится ли он».

Эльза оглядывается, будто ищет, куда бы присесть, и замечает в углу скамейку, которая подозрительно подмигивает.

— Не бойся её, — шепчет ей страус с первого ряда, слегка наклоняя каску, — это не галлюцинация. Это функция «эмоциональная поддержка». Она иногда вздыхает и говорит: «Ты справишься».

И тут храм слегка покачивается, как будто кто;то снаружи решил его тихонько потрясти, чтобы проверить, крепко ли держится реальность.

— Это не землетрясение, — спокойно объясняет жрец-клоун, будто такое происходит каждое воскресенье, — это кто;то в параллельной вселенной слишком серьёзно отнёсся к жизни. Мы ловим отголоски.

Он делает паузу, смотрит прямо в зал и добавляет:

— И если вдруг станет слишком тяжело — просто вспомните: даже тапки имеют право на ошибку.

И в этот момент Эльза вдруг улыбается. Потому что впервые за долгое время ей не нужно ничего доказывать. Ей просто можно быть здесь, среди нелепых гимнов, брошюр и страусов в касках.

А где;то в глубине храма тихо щёлкает замок на старой двери, которую никто не открывал годами. И из щели пробивается свет — не яркий, не торжественный, а такой, какой бывает, когда ты наконец;то сворачиваешь с прямой дороги и идёшь напрямки, через Олупку, потому что так интереснее.

Там посреди двора стоит хранитель, склонившись над картой.

Эльза моргает:

— А что ты делаешь?

— О, самое важное: я слежу, чтобы никто не шёл слишком прямым путём. Если вижу, что кто;то идёт по дороге ровно, как по линейке, — я тихонько подкладываю ему на путь Олупку. Это карта пути. Только она не показывает, где ты, а показывает, где тебе точно не надо быть.
На ней мелькают надписи, которые сами себя перечёркивают и пишут заново: «Иди сюда», «Нет, не сюда, а туда», «А лучше вообще никуда», «Не стой тут», «Не ходи как маятник… Чего встал? А можно просто полежать?»

Эльза осторожно трогает свиток пальцем — и он тут же сворачивается в аккуратный бантик и приклеивается к её рукаву.

— Ну вот, — вздыхает хранитель, — теперь это твоя карта. Она будет вести тебя туда, где интереснее.

В этот момент из;под столика высовывается ещё одна фигура — на этот раз это не человек и не страус, а… тостер. Но не простой, а в цилиндре, со сварочными очками, с галстуком;стрекозой и в кожаном длинном плаще.

— Доброе утро, хотя, возможно, уже вечер, или ночь, или полнолуние, — вежливо говорит человек;тостер, слегка подпрыгивая на месте, потому что он никогда не мог стоять спокойно. В руках он держал огромный калейдоскоп, который крутил и всё время смотрел в него.
Я отвечаю за завтраки, которые не обязаны быть логичными.
Сегодня у нас: бутерброд с зелёными вафлями, чай с ответами, но непонятно на что, и десерт из жёлтых кубиков удивления.

Тут купол из слов над двориком слегка мерцает, и одна фраза проплывает прямо перед лицом Эльзы: «Если сомневаешься — сомневайся веселее».

И в этот момент из глубины дворика, из;за куста, который на самом деле — охапка перепутанных шнурков, выбегает существо, похожее на смесь енота и зонтика. Оно останавливается, встряхивается — и раскрывает полосатый купол над собой.

хранитель смотрит на улыбающуюся Эльзу.— Вот это правильный настрой. Значит, ты официально принята в клуб тех, кто не боится заблудиться.

— Теперь осталось только решить: куда ты хочешь заблудиться сегодня?
Тогда твой маршрут начинается прямо здесь. Первый поворот — за этой чашкой.
А там ещё один поворот, и ещё один поворот, и ещё, и ещё поворот.
Так ты и придёшь туда, куда нужно, даже если тебе туда не нужно.

Там начинается бесконечный коридор, который ещё никто ни разу не проходил до конца и поэтому не знает, что там.
Только ты начинаешь идти по нему, как он удлиняется ещё больше.
Я пытался даже залетать туда на самолёте, но всё равно он движется быстрее самолёта.

Он достал мешок, из которого выложил жёлтый не тающий лёд, красные малиновые десертные облака, шкаф из батона, зелёные незрелые мысли и фиолетовую меланхолию с привкусом импрессионизма.

— Выбирай самое ценное, что возьмёшь в дорогу, — сказал он Эльзе.

А мир вокруг чуть;чуть сдвигается, как будто кто;то тихонько повернул калейдоскоп — и все кусочки сложились в новую, немного безумную, но удивительно уютную картинку.

Эльза смотрит на эту кучу чудес и вдруг понимает: если сейчас начнёт выбирать по логике, всё волшебство рассыплется.
Поэтому она просто вытягивает руку наугад — и хватает… фиолетовую меланхолию с привкусом импрессионизма

— Хороший выбор, — кивает хранитель, будто это самый разумный поступок на свете. — Она не утяжеляет рюкзак, зато помогает видеть красоту даже в том, что выглядит как опрокинутый сломанный стул с резными ножками.

Тостер в цилиндре подпрыгивает так высоко, что чуть не задевает купол из слов, и торжественно вручает ей бутерброд с зелёными вафлями:

— Держи. Это не просто еда. Это топливо для нелепых решений. Съешь — и сразу захочется сделать что;то совершенно бессмысленное и безумное, но очень важное.

Эльза осторожно откусывает — и в тот же миг мир вокруг будто становится чуть ярче, а все углы — чуть мягче и круглее.

— Чувствуешь? — шепчет Зонтиенот, раскрывая купол и прикрывая её от невидимого дождя серьёзности.

Рука в перчатке щёлкает пальцами, и перед ними возникает тот самый бесконечный коридор. Он не просто длинный — он живой: стены у него слегка подрагивают, будто хихикают, а пол то и дело подкидывает ногу, будто приглашает потанцевать.

— Он правда никогда не кончается? — спрашивает Эльза.

Рука в перчатке пожимает плечами:

— Ну, кто;то говорит, что в самом конце стоит автомат с напитками, который выдаёт газировку со вкусом детства.
Кто;то — что там просто стена с надписью «Ты уже пришёл».
А я думаю, что смысл коридора не в конце, а в том, сколько раз по пути скажешь «Что за ерунда» и всё равно пойдёшь дальше.

С каждым шагом коридор не просто удлиняется — он меняется. То становится узким, как щель между страницами книги, то вдруг распахивается в огромный зал, где вместо потолка — перевёрнутое небо;океан, а вместо пола — ковёр из самых ярких снов.

Вдруг из стены высовывается ещё один персонаж — на этот раз это… будильник.
Но не обычный, а в квадратном монокле, с закрученными на концах усами, в жилетке, которая вся в круглых дырках, и с мерцающей зелёной тростью в руках. Он важно кланяется и говорит баритоном:

— Моя задача — будить людей ровно в тот момент, чтобы они не успели заметить что;то важное и не забрали его с собой.
А это самое хрупкое состояние. Его легко проспать.

И тут из;за угла выкатывается тележка, а на ней — маленькая библиотека на колёсиках. За ней семенит библиотекарь — крошечный человечек в очках на кончике носа, полосатых брюках, пиджаке на голое тело и двухцветных туфлях.

— У нас сегодня акция, — тараторит он, — «Возьми книгу, которую вы не собираетесь читать». Вот, например: «Как разговорить чайник, если он молчит», «Сто способов завязать шнурки так, чтобы Вселенная материлась, пытаясь их развязать».

Коридор тем временем начинает слегка вибрировать, как будто где;то рядом громко включили музыку. И правда — из;за следующего поворота доносится ритм: чик;бум;бум, шик;бум;бум, шики;чики;бум.

Тостер подпрыгивает:

— Наконец;то! Я так давно не танцевал. Даже мои спирали на корпусе помнят этот ритм!

Тут время течёт как хочет и куда хочет. Здесь узоры на стенах складываются в несуществующие пейзажи и цветы. Тут можно всё.

И Эльза решает, что пора отправиться дальше — туда, где ещё никто не бывал.

Эльза хочет разобраться, откуда в храме абсурда вообще берутся эти фразы;облака, и пойти искать их «фабрику». А фразы начинают кружиться в хороводе: «Жизнь — это шутка, и ты в ней — самый смешной момент», «Не пытайся всё понять — просто радуйся».

Эльза наливает чай. И пар из чашки, который упрямо ползёт не вверх, а по спирали вбок, вдруг собирается в маленькую фигурку — и та, покружившись, превращается в крошечного дирижёра в мерцающем смокинге и с усиками, как у Чарли Чаплина. Он кланяется Эльзе, щёлкает каблуками (хотя каблуков у него вроде и нет) и говорит тоненьким голосом:

— Сейчас мы вам исполним симфонию «Битьё посуды с оркестром». Автор — единственная и неповторимая Анжелика Григорьевна.
Сейчас она перед вами разобьёт груду посуды и споёт вам арию истерии.

И тут же из стены (той самой, которая вроде бы и не стена, а просто граница между «понятно» и «интересно») высовывается рука в кожаной перчатке — но теперь не одна, а целых три: левая, правая и… средняя. И все разного размера. Средняя рука пожимает плечами и говорит басом:

— Мы тут порешали и решили: сегодня день, когда можно вообще ничего не решать.

И в этот момент купол над двориком тихо звенит, как хрустальный колокольчик, и одна из фраз;облаков медленно опускается прямо ей в ладонь: «Иногда самое важное путешествие — это остаться на месте и посмотреть, как мир танцует вокруг тебя».

А где;то вдалеке, за пределами дворика, слышится знакомый хор страусов в касках: «Срежь напрямки… Не бойся Олупки…»

Эльза понимает, что можно не спешить, можно петлять, можно ошибаться — и всё равно быть на своём месте и быть самим собой.
И она отправляется на фабрику грёз. 
Арка плавно повернулась, открывая проход,в огромное гулкое помещение и оттуда донёсся грохот кастрюль, смех, ритм бутылок — это и есть фабрика грёз.
Над входом висит надпись: «Если не знаешь, куда идти — иди туда».
Только выглядит фабрика не как завод с трубами и конвейерами, а как гигантская кухня, где всё крутится, булькает, шипит и иногда подпрыгивает.

В центре стоит Анжелика Григорьевна — та самая, из арии про битьё посуды.
На ней фартук в горошек, на голове — корона из вилок, а в руках — медная кастрюля, которую она использует как барабан.
Рядом с ней крутится сумасшедший часовщик — он  смотрит на стрелки,и кормит их крошками от печенья, потому что «часы должны быть сытыми, иначе они убегают».

Он кивает Эльзе и шепчет:

— Тут время не течёт, оно танцует. Иногда даже в присядку. Не удивляйся ничему.

По углам цеха бегают маленькие мысли — они похожи на пушистых котят. Они собирают  обрывки фраз, несут к большому чану, который булькает, как суп, и оттуда уже поднимаются облака фраз — те самые, что потом плывут под куполом храма абсурда.
Если фраза начинает звучать как приказ, её сразу отправляют в чан с ванильным сиропом — пусть станет слаще и мягче, говорит Анжелика Григорьевна.

Эльза подходит ближе, осторожно заглядывает в чан — и видит, как пузырьки всплывают и складываются в слова: «Ты не обязан быть идеальным», «Можно просто выдохнуть», «Даже если всё криво — это твой узор, и ты можешь его исправить».

Сумасшедший часовщик вдруг хлопает в ладоши:

— Внимание! Время на пятиминутный перерыв! Все мысли — на перекус! А Эльзе — специальный подарок!

Он протягивает ей маленькую коробочку, перевязанную лентой из солнечных лучей. Внутри — крошечная стеклянная бутылочка, в которой кружится одна;единственная фраза: «Ты уже на своём месте. Просто ещё не дошёл до таблички с названием».

Из;под стола вылезла табуретка — вся в пыльных узорах, с одной ножкой короче остальных. Она тяжело вздохнула, будто прожила тысячу скучных обедов.
Эльза присела на неё — и табуретка тут же подровняла ножки, расправила узоры и даже чуть заблестела, будто её похвалили.

— Спасибо, — прошептала она. — С тобой сразу как;то… осмысленнее.

Анжелика Григорьевна ударила в кастрюлю так, что в соседних вселенных у всех будильников разом сбилось время, и торжественно объявила:

— А теперь — финальный аккорд! Сейчас мы запустим в небо самую важную фразу дня!

И тут из чана с ванильным сиропом медленно поднялся огромный пузырь — прозрачный, переливающийся всеми цветами, а внутри него кружилась фраза: «Мир не обязан быть логичным, чтобы быть твоим».
Пузырь радостно звякнул, будто колокольчик, и вдруг лопнул — но не с хлопком, а с мягким «пшшш», рассыпавшись на сотни крошечных искорок.
Из них получились гирлянды, которые сами собой взмыли под потолок и сплелись в светящуюся арку.
И каждая искорка, падая, оставляла на полу маленькую светящуюся надпись: «Ты можешь не знать — и всё равно быть на своём месте».

— Вот! — воскликнула Анжелика, подбрасывая вверх крышку от кастрюли, которая тут же превратилась в летающую тарелку и унеслась.

Сумасшедший часовщик вдруг замер, прислушался к чему;то невидимому и прошептал:

— Время… решило уйти в отпуск.
Тебе пора возвращаться, — сказал он Эльзе.

Эльза встала с табуретки (та тихонько пискнула: «Приходи ещё, мы с тобой ещё про смысл помолчим»).

И она поняла: место — это не адрес. Это там, где тебя понимают даже в твоей нелепости.

Анжелика Григорьевна, уже без кастрюли, но всё ещё в короне из вилок, подошла и накинула Эльзе на плечи шаль — не обычную, а сотканную из обрывков фраз:

— Держи. На дорожку. Если вдруг где;то станет слишком серьёзно, логично и скучно — надень её.

Сумасшедший часовщик, присев на корточки, нарисовал пальцем на полу круг, потом перечёркнул его зигзагом, потом добавил сверху завитушку и торжественно ткнул в центр:

— Вот твой маршрут. Никакой прямой линии. Зато свой.

И тут время, которое и так давно вело себя подозрительно, вдруг зевнуло, потянулось и окончательно ушло в отпуск — с табличкой, подвешенной прямо на воздух: «Буду когда;нибудь». Арка;зеркало снова дрогнула и открылась.

Эльза глубоко вдохнула этот запах ванили, пыли, абсурда и чего;то очень своего. Кивнула всем сразу — и шагнула из арки — и оказалась не посреди грохота и ритма, а вдруг в маленькой тихой светлой комнате. Совсем не похожей на храм абсурда.

— Время в отпуске— Но я принёс тебе немного «своего времени».
И мы проведём его вместе, так как мы хотим, — сказал её избранник.

Это было тем самым местом, куда можно было возвращаться, когда мир становился слишком серьёзным и грустным.