Адский Ад - проза

Бог никого не любит

Он такой говорит сидя перед своим невзрачным огромным "ящиком" и наблюдая за творением рук своих - Это так как будто тебе просто хочется срать, но ты говоришь сам себе: "Щас, ещё немного посмотрю и тогда уже точно отправлюсь на толчок... Я успею, обязательно успею". Но сидишь, и чувствуешь, как вонь распространяется все сильнее и сильнее, говно уже почти выходит наружу, газы, почти целиком заполнили все пространство крошечной комнатки, сквозь этот смрадный туман тебе уже начинает мерещиться всякое: недавно умершие родственники, собака, которая ушла оставив тебя рыдать в одиночестве, детская жалкая психика с трудом перенесла эту утрату, постепенно возненавидев все живое, что тебя окружает; такой сильный позыв, что ты едва сдерживаешься, чтобы не наделать себе в штаны. Ты едва успеваешь добежать, изо всех сил сдавливая булки и семенишь перекрёстным шагом своих переплетающихся ног.

Сегодня бог почти обосрался

И да, это не моя вина. Всё что произошло в тот день - вся ответственность лежит на нем, и только на нем. Сделай он так чтобы мы никогда не столкнулись - сверни она в другой проулок или задержись на работе ещё немного, и это могла бы быть совсем другая кукла, и уже ее губы были бы растерзаны, словно пара бессмысленных тряпочек.

Она все ещё лежит в агонии, там, внизу, на грязном обоссанном матрасе. Свернувшись калачиком, в позе эмбриона она едва слышно стонет и бормочет себе под нос что-то невнятное - это наверное молитва, или она просит прощения у своих родителей, за то, что была такой непослушной девочкой, такой плохой, что господь разгневался на нее и отдал в мои грязные, кровожадные руки.

А у меня ещё одна баночка свежего, прохладного пива. Я мог бы поразвлечься с ней, мог бы... Если бы мне этого действительно хотелось. Но в том то и беда, что я даже не могу прекратит ее жалкие страдания, потому что и сам толком уже не знаю чего я хочу.

Сейчас только пиво, небольшая, прохладная баночка аппетитного, вкуснейшего хмеля. Опрокинуть в себя, всосать, словно в высохшую, жаждущую влаги землю. Завалиться на диван и может быть подергать себе ещё немного, пока хмель не выветрился и хоть какое-то едва заметное возбуждение, под легкой пеленой забвения, ещё теплится в моем, полном отчаяния и жалости к самому себе, помутневшем рассудке.

Уже под утро, только не могу сказать с уверенностью в какое именно из них -

Спустившись вниз, я обнаружил, что она застыла, как бы примерзнув к влажной кирпичной кладке этого сырого подвала.

Свернувшись как ребенок в утробе своей матери, она головой почти касалась своих, собранных вместе и поджатых, коленей.

Мне даже стало немного жаль ее. А ведь это должен был быть всего лишь один единственный, невинный поцелуй. Однако, едва прикоснувшись к ее губам своей плотью я ощутил некую звериную ярость. Злоба вдруг овладела мной, или любовь, вероятнее, скорее всего это была именно она - жадная и ненасытная похоть одинокого, изголодавшего сердца, вдруг выплеснувшаяся наружу. Это было неожиданностью даже для меня самого, я уже и не думал, что способен на такое, но глазная мышца над моей правой щекой вдруг неожиданно дрогнула, потом ещё раз и еще. Нервное сокращение было настолько неприятным и раздражающим, что я просто должен был на ком-то сорвать нечаянно нахлынувшую на меня злость. Вцепившись в ее губы своими зубами я зарычал как ненасытный, изголодавшийся зверь, она упёрлась обеими ладонями своих рук мне в грудь, пытаясь высвободиться из моей смертельной хватки, но, видимо, боль не позволяла ей сильно от меня отстраниться, тогда она пошла на отчаянный шаг, - она принялась колотить меня своими маленькими кулачками. Она неистово, насколько могла, стучала по моей груди, топала ножками, она мычала и завывала, но я и не собирался отпускать ее, по крайней мере отпускать в том ее прежнем состоянии, в котором она прибывала ещё до моего импульсивного поведения.

Она сдохла. И с этим уже ничего нельзя было поделать. Я подошёл к ней поближе, и вместо прощупывания пульса на ее шее или запястье, для начала я легонько пнул ее краем носка своих ботинок. Она не подала ни каких признаков жизни: "Ну, точно сдохла" - подумал я. "Дохлее и быть не может". И что теперь прикажешь мне с тобой делать?.. Я не мог ее ни бросить здесь просто так, ни закопать здесь же в подвале, залив толстенным слоем бетона, ни вынести во двор. Ни один из вариантов никуда не годился. Эх, была бы только у меня, хотя бы пара голодных, здоровенных свинюшек, я мог бы с лёгкостью скормить ее этим чудесным животным, но у меня даже кролика не было, что уж говорить о свиньях.

Я присел на корточки рядом с окоченевшим телом. Пристально вглядываясь в него я ещё о чем-то размышлял. Мне не хотелось возиться с дохлятиной, мне хотелось только одного, чтобы она просто встала и ушла - растворилась бы в небытии, как будто ее и вовсе никогда не было. Я даже зажмурил глаза, надеясь, что когда вновь их открою, то проблема, должно быть, с вот уже совсем скоро начинающим смердить трупом, разрешиться сама собой. Но ничего конечно же не произошло.

Я открыл глаза, и эта жалкая сущность все ещё продолжала оставаться там, где и была с самого начала - старый обоссанный матрас, глухая кирпичная стена покрытая плесенью и полумрак, тяжёлый, густой полумрак затхлого подвального воздуха.

А может быть мне обратиться в приют для бездомных бродячих животных? Выбрать там парочку самых свирепых, худых и голодных псов, пусть они уже сами решают эту проблему по ликвидации.

Но ни в какой приют я естественно не отправился. Я поднялся наверх, порылся в своем стенном шкафу в коридоре, отыскал там что-то поострее, и прихватил это я вновь спустился вниз, к своей очаровательной избраннице, чтобы уже отделить, как говорится: "Зерна от плевел".

Я стоял перед ней, в одной руке я сжимал стальную ножовку, с заострёнными как у акулы клыками по одной ее стороне. В другой, я зачем-то сжимал молоток, хотя это, казалось, было уже ничему и поздно, - вот если бы немного раньше, то ещё можно было бы насладиться его присутствием в своей руке, нанося значительные раны и увечья, наблюдать причиняемую им боль и возникающие гематомы на местах от его соприкосновения с этим, некогда, нежным телом.

Но сейчас было уже слишком поздно. Сейчас его присутствие казалось бесполезным и бессмысленным. А мои мысли занимала уже несколько другая идея. Я думал, что навряд ли мне ещё когда-либо представится подобная редкая возможность. Любуясь этим телом я понимал, что должен, я попросту обязан запечатлеть его так, как вижу его именно сейчас, потом такого момента может уже и не быть. Я обязан сменить грубый инструмент на нечто более возвышенное и обнадеживающее.

Спустя какое-то время я вновь находился на том же самом месте рядом с окоченевшим телом. Сидя на полу и скрестив ноги по-турецки я разместил на них огромный холст, ещё я прихватил с собой черный графит, цветные мелки и простой карандаш.

Я начал с мелков. С тщательной небрежностью я выводил контуры за контурами - тело, стена... я додумал и дорисовал ещё несколько предметов. А рядом с сгруппировавшимся телом, почти у самой стены, на моем рисунке стоял ещё один человек, скорее всего это был ребенок, так как он был невысокого роста и обращён спиной к зрителю. По замыслу, его руки были прижаты ладонями к лицу, должно было создаваться ощущение скорби, невыносимой печали и тоски. Уж не знаю насколько мне удалось передать эти чувства, но внутри у меня что-то холодело, когда я бросал взгляд на общий ракурс своей картины.

Насколько я помню - я особо не передавал выразительности свето-тени, однако, как мне показалось, ребенок на полотне будто бы светился гораздо ярче, и этот свет был каким-то уж очень странным. Теперь с каждой секундой это сияние слепило глаза все отчётливее и сильнее. Его свет становился невыносимо ярким, он даже обжигал роговицы глаз если задержать на нем взгляд чуть дольше обычного. Я ощущал тепло в пальцах,

Яркая вспышка за спиной заставила меня обернуться. Там, в углу этой полуподвальном комнаты, что-то назревало. Это было нечто небольшое, но притягательное, уничтожающее, но манящее. Словно черная дыра, только очень светлое, оно притягивало меня к себе неким неведомым мне магнитом.

Из маленькой белой точки оно разрасталось все больше и больше, и чем ближе оно разрасталось в мою сторону, тем неотвратимее меня тянула к этому яркому свету, покуда он полностью не поглотил меня.

Вокруг все было таким прекрасным, я бы назвал это место раем.

В тот момент, когда это сиянии полностью мной овладело, я, поддавшись инстинкту, крепко зажмурил глаза, и вновь открыл их, когда понял, что ничего страшного со мной не произошло.

Это место действительно было похоже на рай, по крайней мере именно таким, как его всегда описывали в "святых" книжках. Светло и просторно, много зелени, свободно и мирно бегущие ручьи... Вот только с одним единственным отступлением. Ни единой живой души, кроме меня самого, и тишина, такая гнетущая, наполненная щемящей пустотой, невыносимая тишина.

Ни шума листвы, ни возни насекомых, не говоря уже о пении птиц или голосов животных... Здесь не было никого. Даже малейшее дуновение ветерка не нарушало все заполняющее собой, давящее, невыносимое молчание. Всплески ручья или водопадов были беззвучны - немота окружала меня повсюду, она сочилась изо всех щелей, таилась под каждым камнем, накрывало мое сознание, будто огромной стеклянный непроницаемый колпак.

Я даже не знаю сколько прошло времени, когда я стал подозревать, что начинаю сходить сума. Когда мое воображение, мой внутренний голос сами принялись рисовать голоса и звуки, я разговаривал с кем-то, ощущая его присутствие.

Сколько же прошло времени, когда я наконец-таки осознал, что это был Ад - наполненный тишиной!

В глубине сырого подвала сидел человек, поджав под себя ноги и обхватив свою голову обеими руками, он раскачивался из стороны в сторону словно маятник, а его широко открытые глаза не могли выражать ничего, кроме безнадёжного ужаса, укрытого непроглядным блеклым светом.

2026.