Басня Волчья эволюция про инфляцию

В лесу, где волки давно рядились в овечьи шкуры, а овцы мнили себя благодарными слушателями, Лис-казначей огласил указ.
— Отныне, — промолвил он, поправляя очки, — утро дарит два желудя за горсть орехов, а вечер — лишь полтора. Сие есть забота о бодрости духа.
Медведь-пекарь замесил тесто: муки ушло вдвое, а караваев вышло вполовину.
— Ты просто обленился, — зевнул Лис из норы. — Привыкай к новой походке.
Бобр-кузнец сковал подкову, продал за десять шишек, а на выручку взял щепотку соли — той самой, что вчера стоила две.
— Ты либо плохо торгуешься, — хмыкнул Лис, — либо плохо считаешь. А может, плохо живёшь. Какая, в сущности, разница?
Зайцы урезали завтрак, белки пропустили ужин. Старый Филин, чья выдержка была предметом всеобщих разговоров, постоянных пересудов и насмешек, вдруг начал дёргать перья и пересчитывать листья на дубе по пять раз кряду.
— Что с тобой?
— Ничего, — ответил он, не отрывая взгляда от пустоты. — Я просто уяснил: мудрость моя не прирастает, а запасы тают. И это единственное, что здесь растёт безостановочно.
А Лис докладывал Волку:
— Лес стих. Никто не требует, никто не просит. Все только думают. О чём — неважно. Думающий зверь есть зверь тихий.
Но правда была иной: никто из зверей больше не смыкал глаз по ночам.
Их грызло не чувство вины — его конфисковали еще в прошлом году.
Их грызла безысходность, та самая, что мудреца превращает в идиота, а идиота — в белку в колесе.
Когда Заяц спросил, куда исчезли его сбережения, Лис ответил:
— Они при тебе. Просто их вес источён. Это не кража, это эволюция. Ты обеднел — значит, очистился духом. Ликуй.
И все молчали. Слова утратили вес — как орехи в кладовках.

Мораль:
Инфляция съедает монету, но истинная цена — съеденный рассудок.
И жаловаться некому: Лис всего лишь считает. А считать — не воровать, даже когда ложь становится единственной твёрдой валютой.