Подборка для Года поэзии 2026

***
Стоит один.
На сцене.
Дочь.
Огонь.

Я вышел в ночь.
Она была прохладна:
азалия, найдя мою ладонь,
цвела уже беспомощно, надсадно.
И ночь луны —
светлее многих дней —
преображала мир до откровенья:
вот улица пустынная, за ней —
тревожный лес, травы ночной успенье —
и лай собак, и волчие следы,
и первых жаб
неважные вокалы,
и звёздной пыли с привкусом слюды —
не зеркала ль разбитые Вальхаллы?

Какая тишина!
Захочешь —
тронь
ладонью куст неопытных азалий.

Стоит один.
На сцене.
Дочь.
Огонь —
Как объяснить?
Поймут?
Скажи?
Едва ли.

***
Античный танец — или даже нет:
древнее наших
летоисчислений —
среди камней, покрытых мхом,
планет,
локтей и пальцев,
пяток и коленей.

Как женщины прекрасны.
Как тонки
запястьями.
А вместо гребня —
кости
надменной рыбы из ночной реки.
Как справедливо добродушны к гостю.

Мужчины бородатые с тоской
плюют в костёр, отцам седым не веря:
любое, что найдётся под рукой,
пригодно к смерти недруга и зверя.
Так просто всё:
внутри, не впереди
все сложные густые наложенья —
и мир таков, что из него уйди —
попробуй —
выйдешь где-то до рожденья.

И там, среди камней, покрытых мхом,
я нахожу себя своим не меньше
чем здесь —
как есть,
и тоже незнаком
себе,
планетам,
танцу стройных женщин.

***
Знаком ли ты со знаком пустоты
на лестничной площадке Междуречья?
Точнее так:
скажи,
знаком ли ты
с предвестником обещанной мне встречи?

Вот здесь — заправка, где я начал труд;
напротив — мне вытачивают камень:
зачем я буду торговаться тут
с самим собой, с точильщиком, с веками?

Что Междуречье! —
Город Ур, беглец —
волы, рабы — всё поменять местами.
Я Исаак. Вот камень, мой отец;
а жизнь?
А жизнь — не более, чем камень.

Мой гравировщик, нарисуем знак —
я сохраню в душе твои наброски;
вжимаюсь в жизнь и пропускаю страх,
как
неотложки
вихрь на перекрестке.

***
Я помню, как в дороге потерялся,
свернул куда-то, а потом опять;
Луна — лицо с портрета Франса Халса —
чуть повернувшись,
стыла, как печать.
Я вышел из машины.
В незнакомом,
безлюдном месте пахло хорошо:
не то, чтобы покоем или домом,
но чем-то детским, трепетным ещё.

И там, в траве, я разглядел осколок
разбитой склянки белого стекла —
среди каких-то сдвоенных иголок,
и листьев прошлогодних.
Привлекла
причудливая форма.
Я нагнулся
и подобрал, поближе рассмотреть
и ощутил в стекле биенье пульса —
как будто жизнь не принимала смерть.

И сквозь стекло — луны сходились блики —
так сны, бывает, тают наяву —
не то, чтобы прекрасны и велики,
но радугой сошедшие в траву.