Падение величины

Есть страшное слово - ВСЁ.

Оно круглое, как нуль, и пустое по центру. Когда человек говорит "я потерял ВСЁ", он обычно имеет в виду зонтик и налоговый вычет. Но слово звучит гулко, как ведро об асфальт.

Один мой друг, Александр Герцен, прислал мне открытие. Он сидел ночью и слушал, как за окном потрескивает Германия. И тут он понял про Льва Толстого.

Раньше народу показывали картинки. Вот Пушкин в цилиндре. Вот Достоевский зрит исподлобья, будто он только что увидел Бога и очень испугался. Народу давали понять: это бронза. Это навсегда. Стой, холоп! мордой в землю, и не дыши!

Но мой друг Герцен восстал. Он решительно сказал:
- Я ручаюсь головой! Есть валик с воском, и там голос Толстого. Гений так с детьми не говорит! Он бубнит, чтобы слушались родителей, как будто он не гений, а завхоз в гимназии. Это примитивно! Гений должен сказать ребёнку: "Плюнь на всё и ешь мел", или что-то такое же вечное. А он - про кашу.

Это было первое падение.

А второе падение - про девушку. Толстой описывает молодую и красивую. Там был бархат. Там был Петербург, который светится, как мокрый сахар. Там поклонники лежали штабелями. Жемчуг висел килограммами. Власть, молодость, красота. Набор полный. ВСЁ, как любят говорить барышни с заплаканными глазами.

И вот это ВСЁ - она взяла и выбросила на помойку.
Из-за чего? Из-за мысли. Мысль была короткой и кусачей.

Мой друг Герцен пишет мне в ярости:
"Он тупо катил по рельсам подросткового максимализма! Либо ВСЁ, либо НИЧЕГО. Он сел в лужу этого „ВСЁ“ и не смог вылезти. Это не гениально. Гениально - это знать, что между бархатным платьем и поездом есть ещё как минимум семь тысяч вариантов. А он не знал. Потому что он засранец".

Я прочитал это и задумался о слове ВСЁ.

Вот идёт человек. У него сломался каблук. Он говорит: "Рушится ВСЁ!". Но у него остались голова и тройка, на которой 150 рублей.

Писатель садится писать рассказ. Рассказ у него обычный, серенький, как мышь. Писателю осточертело. Читателю тоже осточертело. Но писатель хитёр. Он расставляет костыли.

Он пишет не "ночь", а "самая тёмная ночь".
Не "дождь", а "катастрофический ливень ВСЕХ времён".
Он раздувает щёки и орёт шёпотом: "ВСЁ ПРОПАЛО!".
Читатель пугается и думает: ого, как сильно!

Но на самом деле ни черта не пропало. Просто у писателя не хватило духу признаться, что у его героини случилась истерика, а мир остался стоять на месте, как чугунный утюг.

Мой друг Герцен понял это ровно в 01:17. Он боролся с бронзой и победил.

Лев Толстой сидит себе на облаке, рубится с ангелами в карты и не знает, как начать новую главу. Потому что начинать с максимализма просто, а вот описать, как человек просто живёт и не выбрасывается под поезд, - для этого действительно нужен гений, которого, как выяснилось, у него нет.

Вот так рушатся авторитеты.
Оттого, что кто-то вовремя заметил: под мантией "ВСЁ" - застиранная ночная рубашка.