Бессезонье любви

«Розовая машина везла нас не по городу. Она везла нас в прошлое, которого у нас не было, и в будущее, которое никогда не наступит.»


За год до ковида мы сорвались. Мотались по свету, как будто предчувствовали, что потом закроют все границы. В Варадеро встретили Новый год.

Пляж. Белый песок. Бирюзовая вода. Открытка. Но ты не веришь, пока не коснёшься — пока песок не обожжёт стопы, солёная вода не защиплет губы. Гавана: джаз, сигары, духота. Старый город, где Хемингуэй сидел в «Флоридите» и пил свой дайкири, пока мир ещё не знал, что скоро рухнет.

Мы ездили по Гаване на розовом кабриолете — пятидесятые, хром, потёртая кожа, запах бензина. Из открытых окон тянуло сигарами и жареным мясом. Клаксоны старых машин перекликались с волнами за домами. Ветер трепал твои волосы. Ты запрокинула голову и засмеялась. Я не слышал мотора. Я слышал только твой смех.

Водитель улыбался в зеркало заднего вида, показывая пальцем на здания, но я смотрел на тебя. Взял твою ладонь в свою — ветер рвал, я сжимал. Ты не вырывалась. Мы проезжали мимо разноцветных домов. Ты махала прохожим — они махали в ответ. Мы были чужими, но я перестал это чувствовать.

Розовая машина везла нас не по городу. Она везла нас в прошлое, которого у нас не было, и в будущее, которое никогда не наступит.

На Малеконе мы остановились. Волны били о набережную. Солёный ветер смешивался с запахом рома. Мы передавали бутылку друг другу, не вытирая горлышка. Я считал твои вдохи между глотками. Ты сказала: «Двадцать третий. Мы выжигаем этот день». — «Дыши, — сказал я. — Прислушайся». Я взял бутылку и допил — чтобы не осталось свидетелей.

Солнце сожгло кожу до пузырей. Я трогал их пальцами и не чувствовал боли. Я чувствовал себя неуязвимым. Навсегда в этом январе.

В номере по телевизору показывали Ухань. Люди в масках, закрытые рынки, тревожные цифры. Я переключил канал. Потом ещё. И ещё. Ты взяла пульт из моих рук и вернула на новости. Я не спорил. Ты смотрела на экран. Я смотрел на тебя. За окном был океан.

Ты сказала: «Смотри, они как будто готовятся к войне». Я отмахнулся: «Нас это не коснется». Ты засмеялась. Но в этом смехе не было привычной лёгкости. Это был последний раз, когда я слышал твой смех. Живой.

Казалось, песок, ром, этот январь — удержат. Что Новый год на Кубе станет началом чего-то большого. Что високосный февраль будет таким же, как все феврали. Я ошибся.

Февраль без снега

За окном — февраль, который забыл, что он зима. Дождь. Противный, моросящий. Холод проникал сквозь стёкла, сквозь стены, сквозь кожу.

Я стоял у окна. На подоконнике — засохший кактус. Он был сухим уже тогда. Я просто не замечал. Провёл пальцем по иглам — они не кололись. Ломались.

Кофе в кружке остыл. Телефон мигал уведомлениями — я не брал его в руки.

По телевизору говорили про карантин, про дистанцию. Я выключил звук, оставил картинку. В комнате стало тихо. Только дождь. И часы на стене.

Где-то в конце января звонил отец. Голос бодрый, но я слышал, как он дышал — с надрывом. «Ты там, в тепле, главное — не простудись». Я ответил: «Всё хорошо». Мы помолчали. Потом он сказал: «Ну, давай». И положил трубку.

Я не сказал ему, что люблю его. Никогда не говорил.

20.12.2019 — мы смеялись на Малеконе. Через два месяца мне позвонили.

Я стоял на кухне, глядя на дождь. Ты стояла рядом. Я не обернулся. Когда я положил трубку, ты сделала шаг ко мне. Я видел, как поднялись твои руки. Я сделал шаг назад. Ты замерла. Руки повисли в воздухе — секунду, две. Потом опустились. Ты развернулась и вышла. Я слышал, как закрылась дверь спальни. Я не пошёл за тобой.

Я смотрел на кактус. Он был сухим. Я знал это. Но ничего не сделал.

Ты сказала: «Я поеду с тобой». Я ответил: «Не надо». Я не хотел, чтобы ты видела меня там, у гроба. Ты не настаивала. Это было хуже всего.

Через два дня я стоял на кладбище. Копщики долбили мёрзлую землю. Лопаты. Удары. Хрип. А внизу — рыжий песок. Такой же, как в Варадеро. Только там он горел. Здесь — мёрз.

Я сжал в ладони горсть этой земли. Она не нагрелась. Разжал пальцы — земля посыпалась сквозь них. Там, в Варадеро, песок обжигал. Здесь — вмерзал в ладонь. Один и тот же. Разная температура. Разная жизнь.

Я написал «Снега нет...» в марте 2020-го. Тогда казалось — просто метафора. Но снега не было.

Строчка пришла из рук, сжимавших мёрзлую землю.

Бессезонье началось не с карантина. Оно началось с этого звонка. С того, что я не успел. С того, что не сказал. Февраль без снега стал февралём без отца. В этом феврале всё, что я любил, начало умирать по очереди.

Сначала он. Потом ты. А потом и я.

Я думал, горе сближает. Оно развело.

Я сидел за ужином — ты молчала. Я ложился в постель — ты отворачивалась. Я слышал, как ты дышишь, и понимал — между нами сантиметры, которые не пересечь. Я боялся, что сделай я шаг первым — ты увидишь меня настоящего и уйдёшь. Я выбрал этот страх и потерял тебя раньше, чем ты успела уйти.

Ты перестала спрашивать, что со мной. Я перестал отвечать.

Ты собрала вещи и ушла. Я остался с твоей расчёской на тумбочке. Там были твои волосы. Я не мог их выбросить. Я не мог к ним прикоснуться.

Я смотрел на кактус. Потом на дверь. Потом снова на кактус. Оба ждали. Никто не полил.

Карантин чувств

Я набирал номер. Сбрасывал. Снова набирал. Ты не брала. Я представлял, как телефон вибрирует на твоём столе, а ты смотришь на экран и не поднимаешь трубку. Я слышал гудки. Короткие. Ровные. Одинаковые.

Однажды я не сбросил. Гудки шли один за другим — я считал их, как твои вдохи на Малеконе. Седьмой. Тишина между ними была плотнее той, что стояла в квартире после твоего ухода. Ты сняла. Молчала. Я молчал. Десять секунд — или вечность. Потом ты сказала: «Не надо». И положила трубку.

Я слушал короткие гудки, пока они не прекратились. Больше не звонил.

На столе лежала колода. Флеш-рояль, который казался таким лёгким. Я перевернул карты. Они были засаленными, с потёртыми краями. Я сгрёб их в кучу и больше не прикасался.

За дверью шумел дождь. Я сидел в этой комнате и понимал: мы обречены. Не вирусом. Не карантином. Равнодушием. Оно пришло не сразу. Сначала — в твоём молчании, когда я рассказывал об отце. Потом — в моём, когда ты пыталась меня утешить. Мы перестали слышать друг друга.

Телефон лежал на столе. Тёмный экран. Я смотрел на него и знал — больше не позвоню. Не потому что не хочу. А потому что некому.

Снега нет...

Форс-мажор… Високосный февраль «вне закона»!
Дождь за дверью шумит, как в подъезде подвыпивший хам.
И пугает подтекстом красивое слово «корона»,
и зима, как «гулящая девка», идёт по рукам.

Наши дни огорожены наглухо рамами окон,
на душевную близость и встречи — полнейший запрет.
Ожидания страх — оголившийся провод под током,
не сбежать никуда: ведь душа — что чумной лазарет.

Я болею тобой — до озноба, мурашек по коже,
и «замёрз до костей» без горячих, чарующих ласк.
И ночные звонки, как сирены, тревожат до дрожи,
и не всходят подснежники чуткости в стылости фраз.

День грядущий расписан детально — до точки, построчно,
и холодный покой не сменить на горячий пассат.
И полярная ночь прописалась хозяйкой бессрочно,
и почудилось вдруг: что напрасно был кто-то распят.

Мы бредём в «никуда», исчезаем вдали Атлантидой.
В бессезонье любви все признанья — чудовищный фарс!
В лёгких воздух остался — на вдох предпоследний и выдох,
флеш-рояль на руках стал набором засаленных карт.

Всё, что есть, я отдам, лишь бы только услышать: «Любимый!»
Не оставлю ни слова, ни рифмы себе про запас!
Пусть косые дожди мою душу отмоют от грима,
аксиом заскорузлых сдирая запекшийся пласт.

Ты меня по глазам прочитаешь — от корки до корки,
и ладонью тревожные мысли прикроешь навек…
И не нужными будут изыски шрифта в заголовке,
и не нужными станут торги за не выпавший снег.

Кактус жив

Кактус был. Помню, как мы выбирали его в Икее. Ты взяла его в руки, повертела и сказала: «Этот похож на нас. Колючий снаружи, но внутри — просто вода». Я засмеялся.

Он простоял на подоконнике пять лет. Я так и не полил его. Думал, оживёт сам.

Возвращаюсь к этому тексту — и снова тот февраль. Провожу пальцем по подоконнику. Пыль. Кактуса нет. Смотрю на пустое место, где он стоял. Мы оба ждали. Никто не полил.

В прошлом году я взял его за сухой ствол. Иглы впились в ладонь — я не отдёрнул. Сжал сильнее. Он хрустнул. Так же, как мы.

Я выбросил его. На ладони остались красные точки — следы от уколов. Я смотрел на них. Потом пошёл мыть руки.

Следы так и не смылись.

Теперь этот ожог — в папке «Было», рядом со стихами. Внутри нас была вода.



с 20 февраля 2020 года в России были введены первые ковидные ограничения

А.Л.
9.07.2026