Дневник 208

  Невольно подпадаешь под влияние Платонова, читая его. Бродишь "по холмам задремавшей отчизны" и думаешь: а как бы он сказал, к примеру, о реке, присмирившей сегодня?
  "Устав от анархии революции, Вель нашла покой своему весеннему изнеможению и организовалась в задумчивое течение?"
Или:
  "Затасканная ледоходом и дождями, отчуждённая от берегов и мелких человечков на них, вода текла помимо их и коммунизма Чевенгура. Она равнодушно несла на своём мутном горбе уток, брёвна, утомлённое вещество льда. Её желтые больные глаза стремились к узкой щели горизонта между её будущим скучным местом и небом".
Или:
  "Чепурной всегда мелко волновался у реки, её незарегистрированное движение в его будущем рае прочих людей отзывалось в его желудке раздражением, и он не мог после лица безнадзорной воды насыщаться пестиками и речным луком".
Ха-ха...
  "Первомай весело вспоминался портретами вождей, брошенных лицом вниз асфальта и счастливым освобождением от скучно придуманного большими людьми. Все бежали радостно к домам, в скверики и на лужайки, в кубрики серых общежитий с весёлыми и терпеливыми людьми, способными сухой хлеб и водку преломлять с радостью в забывчивости вождей и установок партии, в вожделении смягчающего приятия прочих людей".

***

  Поймал себя в эту весну на чувстве, что никогда в такой степени не слушал и не смотрел. Как будто всё, что вокруг, видишь в первый или в последний раз. Нет никакой тоски и страха. Есть наслаждение видеть и слушать. Это похоже на прогулку Криса Кельвина перед прощанием с Землёй. Он уже никогда не забудет в "леденящем пространстве" её запахи, звуки... Он как будто крадёт её своим зрением, пряча глубоко в себя. Всё умащивается в нём и берётся в далёкое и страшное космическое путешествие.
  И птиц в этот май видимо-невидимо. Я слышу такие звуки, что застываю на месте. Тогда птахи смелеют и щелкают, звенят, порхают, перелетают в метре-двух от тебя.
  И странность сегодняшнего утра: в руке - томик Бродского.

...как будто жизнь начнётся снова,
как будто будут свет и слава,
удачный день и вдоволь хлеба,
как будто жизнь качнётся вправо,
качнувшись влево.

  Но сам я "странность" понимаю и принимаю: начитаться, насмотреться, надышаться, наслушаться.

  Вот только что подвернувшееся стихотворение С. Пагына:

Какие высокие длинные дни,
как много в них света и тени,
пчелиного гуда, шмелиной возни
у веток цветущих растений.

Бессмертные птицы скользят с высоты,
бессмертны и верба, и ветер,
и вишня у дома… Один только ты
всё так же стремительно смертен.

Омытый печалью, спокоен и чист,
под небом, куда-то плывущим,
стоишь перед Богом, как высохший лист
пред вечной травою поющей.

***
  Рубцов научил меня слышать сердцем чистоту дыхания поэзии. Очень близка этой степени естества поэзия Владимира Николаевича Попова. Как я хочу, чтобы его читали и знали. И любили...

Однажды, в глубине России,
в селе над сонною рекой
старуха вдруг перекрестила
меня спокойною рукой.

И белым днём и ночью чёрной
мне так легко и хорошо
не от того ль, что я крещёный
крестьянской русскою душой.

***
Не дрожала от ветра осина,
да и вербы ещё не цвели…
На вечерней заре да в два клина
вновь на север пошли журавли.

Полетели высоко и грустно,
и навеки остались во мне…
И напомнили мне, что я – русский,
что стою я на русской земле.

***
Буфеты шумны и скудны.
Серьёзны милиционеры.
Вокзал, жестки твои скамьи
из жёлтой выгнутой фанеры.
Жестоки ночи и жестки –
бессонно пройденные ночи
средь ожиданья и тоски…
Где инвалид ночной, затыркан
к стене, у входа на перрон,
и запрокидывал бутылку
он, как трубу Луи Армстронг.
У матерей тяжёлый взгляд,
как после долгих оскорблений.
И дети русые лежат
на нецелованных коленях.
И чья-то белая рука
в руке мужской лежит, послушна.
Старушка с кружкой кипятка
вкушает чёрную краюшку.
Вокзал! Я твой неверный сын –
я прихожу к тебе не часто,
но удивительные сны
витают у билетной кассы.
В минуты горечи и зла
и одиноких воскресений
людьми наполненный вокзал –
моя надежда на спасенье.

***
Женщина плачет в вагоне метро.
Люди напротив спокойно судачат.
Женщина плачет в вагоне метро.
Дверь закрывается. Женщина плачет.

Люди чужие да темень окна.
Да разговоров жужжанье осиное.
Так и стоит совершенно одна
старая женщина и некрасивая.

***
Снег пошёл,
и стало тихо.
Тихо на душе.
Я стою
под старой елью,
словно в шалаше.
Только слышно:
кто-то дышит,
дышит горячо.
Оглянулся –
это птица
села на плечо.

Так, лёгкое прикосновение к его поэзии...

***
  Вчера смотрел фильм А. Германа "Двадцать дней без войны". По-моему, один из лучших за послевоенные 80 лет. А создан в 1976 году. Как-то так получалось, что смотрел (и не раз!) его фрагментарно. Вчера - целиком. Блестящая работа. Напомнила мне лучшие кадры фильмов Андрея Тарковского. Много общего в операторской работе, в нерве и идее постановки. Настоящее кино. Редкое. Единичное. Ни одно лицо не является зря, не пропадает для зрителя. Никулин и Гурченко великолепны, естественны как сама жизнь.
  Почему перестали делать такое кино? Непонятно... Ведь вот же уроки подлинного искусства!