Лицензия

Глава 1.

Улица была мрачной и настораживающей. На небе повисли свинцовые тучи — казалось, они вот-вот обрушатся на меня, и тогда мне уже ничего не придётся делать в этом противном городе. Да что там город — в этом жестоком мире.

На каждом углу, в каждом месте, повсюду к молодым подходили двое. Один — с папкой, другой — без, но вид у него был страшен и весьма серьёзен.

Я шёл по улице, обеспокоенный всем, что творится в городе, но в голове крутилась только одна мысль: «Поскорее дойти до дома». Я ускорил шаг, стараясь не подавать виду, что мне тревожно. На меня все пялились, становилось тесно. Я пытался сдерживаться. Хотя что мне-то? Я знал, что до меня тоже дойдёт черёд, но не понимал до конца, что и зачем мне это нужно.

Восемнадцать лет… Ещё два года. Но за эти два года я понял, что жить в этом мире невозможно. Моих родителей не стало. Я не помню, что было в детстве, — вообще ничего не помню до этого момента. Жизнь будто обрывалась: сначала родители, потом друзья… А теперь… теперь я сам. Моя жизнь стала пыткой.

Я шатался повсюду, пытаясь найти пропитание и воду. Теперь у меня это есть, но жизни… жизни нет!

Я продолжал идти, ускоряя темп. Внутри колотилось сердце — бешеное, готовое вырваться наружу. По телу бежали мурашки, меня бил холод, дрожь пронизывала до костей.

Кто-то тронул меня за плечо — тяжёлая рука. Я обернулся. Передо мной стоял пожилой человек в тёмно-коричневом плаще; капюшон был накинут на голову, а лицо погружено во тьму — я не мог разглядеть его.

— Я знаю, кто ты, — раздался хриплый, пронзительный голос.

Я оробел от испуга, но постарался не показывать страха.

— Не знаете, — ответил я холодно и сглотнул комок в горле. Отвернулся, собираясь продолжить путь к дому.

— Знаю, — повторил голос.

Я остановился, не оборачиваясь.

— Знаю, сколько тебе лет. Знаю, что скоро твой черёд.

Меня охватила дрожь, дыхание стало тяжёлым, учащённым.

— Нет! Не знаете! — воскликнул я, резко повернувшись. Но позади никого не было. Только голос, звучавший в моей голове, словно эхо в пустоте…

Я пошёл дальше к дому, думая об этом голосе. Ветер дул в лицо, прожигая ледяным веянием. Зачем-то я мотал головой — то влево, то вправо, то прямо, косился на людей. Кого-то только что убили, и родственники оплакивали ещё свежий труп. Кто-то был не согласен с чем-то — и плакал, но уже от гнева. Так было каждый день, до самой дороги домой.

Слева доносились обрывки чужих разговоров:

— В этом мире существует такое понятие, дарующее каждому право на убийство.

«Какое понятие?» — подумал я, уже отдалившись от тех людей. «Что за понятие? Из-за него всё это происходит?» Мысли не покидали меня.

— Кому исполнилось двадцать лет, к ним приходят, чтобы задать один вопрос и выдать соответствующие документы, — прокричал глухой бас издалека. Там стоял мужчина и что-то объяснял, видимо, своему сыну, которому вот-вот должен был миновать «срок» для вопроса. Они стояли и ждали, когда к ним подойдут.

Наконец я добрался до дома — своего тёплого, но пустого дома. Быстро задвинул щеколду, закрыл занавески во всех комнатах, не выпуская наружу ни капли света. Дом наполнился глухой, густой, напряжённой тьмой.

Я лёг в кровать, накрылся одеялом и прошептал:

— Не верю, что это всё происходит.

Сомкнул глаза.

И так по кругу: изо дня в день, месяц, потом полгода, год. Снова день, неделя, месяц;два, полгода, год…

Прошло два года. Два скучных, страшных и пустых года.

Я проснулся, позавтракал, снова задёрнул занавески и собирался выйти на улицу, надеясь никого не встретить. Как и всегда, я шёл по дороге, где каждый день кто-то кого-то оплакивал, к кому-то уже приходили те самые мужики. Кто-то злился, сердился из;за выбора своих детей, внуков… Каждый раз я чувствовал себя в какой-то воронке, которая крутится и вот-вот утянет меня в бездонную яму, где я проведу остаток жизни — во тьме, тихо, быстро, незаметно. Потом просто умру.

Я вернулся домой уже через полчаса. Вдали заметил двоих тех самых мужчин. Первый — с папкой, второй — с серьёзным и холодным видом. Похоже, они заподозрили, что меня нет дома, и терпеливо ждали моего возвращения. Они всегда будут ждать, когда кому-то от тебя что-то нужно. А когда наоборот — им ничего не надо.

Я пытался сделать вид, что иду мимо, будто не знаю эту улицу, этот дом, это крыльцо. Но один из них окликнул меня, узнав по внешности:

— Стойте, — прозвучал голос — деловито, без умоляющих интонаций, без удивления, просто как факт. — Род Хомлесс, мы пришли к вам.

Я вмиг выпрямился, притворяясь, что так и должно быть, и подошёл к ним. Тот, что был с папкой, подал мне знак, и мы вошли.

Мы зашли на кухню. Человек с папкой стоял, пристально глядя на меня, будто пытался выведать что-то тайное. Второй сел напротив, принял позу важного начальника и после минутного молчания начал разговор:

— Мистер Хомлесс, я уверен, что вы знаете, для чего мы пришли к вам. Не так ли? — Он говорил слишком уверенно, слишком спокойно.

Я смотрел на него виноватым, но холодным взглядом.

— Да, — ответил я.

— Мы хотим узнать ваш ответ на тот самый вопрос. У всех есть право назвать своё число и жить с ним потом. Ноль, одна, двадцать четыре — любое, но число будет зафиксировано. — Он посмотрел на меня тяжёлым взглядом. — Никто не имеет права оставить вопрошающего без ответа, мистер Хомлесс.

Я взглянул ему в глаза — пустые, холодные, туманные.

«Ни одной! Я отказываюсь! Нет!» — пронеслось в голове. «Это звучит так справедливо. Так героически. Так… наивно. Зачем… зачем мне убивать?»

Я дёрнул руками, сглотнул накопившуюся во рту слюну.

— Мы пришли, чтобы официально дать вам право убивать. Отнять ровно столько жизней, сколько вы назовёте сейчас. Безнаказанно, по закону. Это ваше право теперь, — он слегка повысил тон, чтобы я поднял на него глаза, которые всё это время были опущены на мои трясущиеся руки.

Человек с папкой стоял позади и внимательно слушал, периодически что-то помечая.

— Назовите число от одного до пятидесяти.

— Три, — робко произнёс я.

Ответ записали в папку. Человек что-то отметил, потом взглянул на меня.

Деловитый встал и, поправив воротник костюма, снова заговорил:

— Вам остаётся жить с пониманием, что каждый день может стать последним. Последним, понимаете?

Я кивнул.

— Также вы должны понимать, что ваша жизнь может быть отнята совершенно законно, а у вас может не оказаться права на полноценную защиту. Потому что убийство без лицензии карается чем-то страшнее, чем смерть.

«Ли;цен;зия…» — подумал я, бормоча это слово, задумавшись. Поднял взгляд.

— То есть, если я убью кого-то после окончания действия лицензии, я буду адски наказан?

— Вы догадливы, — усмехнулся он. — Проводите нас до выхода.

Мы дошли до двери. Через некоторое время деловитый человек похлопал меня по плечу и вышел. За ним, окинув меня взглядом, последовал и второй.

Когда они оказались за дверью, я медленно закрыл её и в спешке задвинул щеколду. Вытер пот со лба обеими руками и, присев на пол, облокотился спиной к двери.

— О боже, зачем мне убивать? Господи, упаси…

Просидев так около двух часов, я вдруг ощутил, как внутри вспыхивает какая-то идея. Вскочил и поспешил на улицу.

— Я же не хочу жить, мне неинтересен нынешний мир. Мне вообще ничего не интересно, правда же? — размышлял я, уже запыхавшись, хотя только вышел из дома. Сам не знал, от чего задыхаюсь.

Поначалу мне хотелось найти жертву, чтобы поскорее избавиться от этого права. Ведь зачем мне убивать? Никто не виновен в том, что я бродил по улицам, выпрашивая еду… Или виновен? Точно… Мне же старуха рассказывала о том, кто убил моих родителей. Он должен ещё жить? То есть ему нельзя жить, если он спокойно живёт!

— Я знаю, что мне нужно делать, — проговорил я себе и твёрдо направился вперёд.

Через полчаса я завернул за угол, где стояли старые маленькие дома. Из трубы одного из них выходил чёрный дым — такой же безжизненный и чёрствый, как и вся моя жизнь.

На крыльце стоял какой-то мужчина лет сорока пяти; он закуривал сигарету. Я остановился метрах в десяти;пятнадцати и смотрел на него жадно, пожирающим взглядом — как ребёнок, который смотрит на любимое лакомство, мечтая поскорее его съесть. Так я простоял ещё минут двадцать, пока он курил.

Вскоре, когда мужчина затушил сигарету и собрался уходить, я очнулся и крикнул ему вслед:

— Эй!

Он обернулся и посмотрел на меня как на заблудившегося, случайного прохожего.

— Эй, — повторил я. — Как вас звать?

— Тебе чего надобно? — спросил он грубо, спускаясь по треснувшим ступенькам.

— Мне нужно ваше имя, — повторил я.

— Чего тебе угодно, а? Ступай, нечего тебе здесь делать, — ответил он, уже стоя на земле.

— Что было восемнадцать лет назад? — спросил я; голос дрожал, я пытался сдерживаться, но в горле встал колючий комок.

— Что ты пробормотал? — переспросил он, подойдя ближе на три шага. — Тебе какое дело до этого? Что было, то прошло. Ступай, иначе тебе несдобровать.

— Восемнадцать лет назад. Семья Хомлесс. Ничего не припоминаешь? — намекнул я.

Он прищурился.

— Ты что ли, Хомлесс? Ты их сын, что ли? Ступай, иначе как бы тебе тяжко не стало. Хочешь повторить судьбу родителей?

Я промолчал, глядя на него. Сделал шаг назад, будто собирался уходить. Мужчина попятился обратно на крыльцо. Встав посреди ступеней, он воскликнул:

— Ступай, Хомлесс, иначе лучше не станет.

Тогда я быстро достал уже заряженный пистолет, направил на него и прицелился. Мужчина застыл в ступоре. Я нажал на курок. Пуля вылетела, и через мгновение мужчина лежал, истекая кровью.

Я подошёл, осмотрел его и плюнул в лицо.

Уходя с места, я испытывал смешанное чувство: мне было легче, но в то же время тяжко, словно кто-то тянул меня вниз, под землю. Через пару минут я исчез оттуда.

Идя по той же дороге, что и каждый гнусный день, я искал себе новую жертву. Вокруг стояла мёртвая тишина. Но, повернув за угол, я услышал невыносимый, писклявый голос, режущий уши. Пошёл на звук. Через минуту заметил женщину, оплакивавшую девочку. Маленькая девочка с бледным лицом лежала головой у женщины на коленях.

Я спросил её, что случилось. Женщина, едва выговаривая слова сквозь рыдания, ответила, что девочку убили.

— Кто? — резко спросил я.

Слушая её плач, я переводил взгляд то на мёртвую девочку, то на женщину — всю красную от слёз. Дрожащей рукой она указала на толпу у рынка. Неподалёку стоял широкоплечий лысый мужчина.

Подождав, пока он начнёт уходить, я двинулся за ним, держась в метрах тридцати. Он свернул на незнакомый мне угол — туда, где не было света, где всё тонуло во мраке.

Вскоре, когда мужчина остановился, я тихо и аккуратно поднёс дуло пистолета к его широкой спине.

— Руки за спину, — приказал я твёрдо. Внутри кипели злоба и страх.

— За спину руки, я сказал! — крикнул я. Он убрал руки.

— К стене и ко мне лицом, — сказал я.

Мужчина лишь ехидно улыбнулся и молчал, глядя на меня беспомощными глазами. Я медленно отошёл от него. Он стоял в тупике. Через мгновение раздался выстрел, и во лбу мужчины появилась красная точка, из которой потекла струйка крови, стекая по лицу.

Я ушёл.

В течение двух месяцев меня терзали горечь и странная лёгкость. Почему? Не знаю. С одной стороны, было приятно отомстить, с другой — я убил. Я убийца. Да… Но это же законно, правда? Они же сами так сказали.

Постоянно в ушах звучали чьи-то крики, рыдания, писк. Моя жизнь разделилась на «до» и «после». Зачем я убил, для чего — не знаю. Знаю лишь одно: осталось найти третью жертву, и я буду свободен… наверное…

Следующие три месяца я провёл дома, погрузившись во тьму, с задёрнутыми занавесками. Меня раздражало всё, что можно было услышать. Любое слово, любой шорох выводил из себя. Поэтому я оставался дома.

Через полтора месяца я снова вышел на улицу. Солнце резало глаза — непривычно после столь долгого отсутствия на свежем воздухе. Воздух был свеж, словно глоток новой жизни, но чужой и холодной, будто он пробирался внутрь, сковывая лёгкие.

В этот день на улицах было много народу — и тех, кому исполнилось двадцать, и тех, кого уже не стало, и тех, за кого молились. Молились… Точно.

Кто-то толкался в толпе, было тесно, а выхода не было — только на перекрёстке, и тот был не близко.

— Эй, смотри, куда прёшь!

Я промолчал.

— Ты что, не слышишь? Я говорю, отойди! Подвинься! — продолжал он.

— Извините, — произнёс я. У меня не было слов, не было желания что;либо говорить. Но этот мужик был настолько раздражителен, что быстро вывел меня из себя. Вскоре мы разошлись на перекрёстке, и я заметил, куда он пошёл.

Спустя полмесяца у меня осталась одна последняя пуля в пистолете — надо её потратить. Но на кого? Зачем? Я вообще не хочу никого убивать. Я убил, чтобы была справедливость. Ответьте мне, прошу: где справедливость?! Господь, помоги! Я не хочу в этом тонуть!

Я шёл медленно, считая шаги. Недалеко, у одного здания, сидел нищий и просил милостыню. Я подал ему пару рублей, которые лежали в кармане рядом с пистолетом.

Встав в метре от нищего, я долго смотрел на него. Тот ничего не понимал и в ответ глядел на меня своими беспомощными глазами. Я вытащил пистолет, взвёл курок. Нищий обомлел.

— Лицензия… — сказал я шепотом.

— Тут ни нада, ты шо?! — перебил он.

Я жестом показал, чтобы он был тише.

— Тут не нада, ты шо, совсем шоли? Перестань, сынок, ни нада! — он начал кричать, пытаясь привлечь внимание.

Раздался пронзительный, громкий звук.

— Хосподи! Убииился! — кричал нищий, надрываясь.

Глава 2.

Я медленно открывал глаза. Я видел белый свет. Такой, словно посреди ночи включают, и ты, ещё не успев открыть веки, понимаешь, что стало как-то светлее. Словно солнечные лучи нарочно светили мне в лицо, в глаза. Я был готов повстречаться с Богом.

Я слышал какие-то звуки, но я не вникал. Даже не собирался. Вдруг я увидел фигуру, которая отсвечивалась золотым отблеском. Когда открывал глаза почти полностью, эта фигура начинала медленно рассеиваться, и контуры начинали становиться чётче, грубее и цветными. Вскоре фигура отобразилась, и над моим лицом показался старик с грязной бородой и истрёпанной кепкой. Он смотрел на меня, как на мертвеца из морга, выпучив глаза и открыв рот.

— Ишь, живе-ехенький, кажись, — проговорил он. — Ты ж зачем так пугаешь, а?

— Что… что происходит? — начал я в недоумении. — Я… я умер, да? Скажите, что да. Я не вынесу этого, прошу, скажите… Кхе.

— Нэ-э-эт, малец, ты жив и здоров, — ответил старик, поднимая мою спину, — то есть остался жив. Ишь, как повезло.

— Что вы хотите сказать? Я мёртв…

— Повезло-о тебе, малец, говорю. Отхватить пулю в башку и остаться живым. — Он похлопал меня по лопатке. — А ты, кажись, везунчик, раз воскресился.

— Воскрес, а не… Хотя мне-то что…

— Ну да, воскресился, — повторил он.

Я резко попытался встать на ноги, но у меня начала сильно болеть голова. Словно кто-то молотком пытался вдолбить мне гвоздь.

— Э-э-э, стоп, стоп, ты тише, тише, — остановил старик, пытаясь усадить меня снова на землю.

— Мне надо домой, — повторял я грубо и торопливо. Я заметил, что в метрах пяти от нас стояла толпа, заворожённая происходящим.

— Малец, ты не спеши так. Домой ещё успеешь, ишь, шустрый. Тебе в больницу надо.

— Зачем? — спросил я резко, забыв обо всём.

— Ты шо, того, шо ли? Ты этак, позабыл уже? Ты убился три часа тут тому назад.

— Как убился?.. Я сам убился? То есть, сам себя убил?

— Ха-ха, — рассмеялся старик, схватившись за живот. — Этак ты, малец, память потерял, шо ли? Ты ж пришёл сюда, встал около меня и что-то борчомал, то есть бормочал… Ой, тьфу на тебя. Я хотел сказать, что ты шо-то сказал и убился! — произнёс старик с живым энтузиазмом, — Дай-ка вспомнить мне. — Он схватился за бороду и начал почёсывать её. — Что-то про литэнзию, то есть про лицензию. Потом подставил к виску пистолет, так и застрелился, — закончил он, показав, что подвёл невидимый пистолет к виску и пустил курок.

— Лицен… Точно… — пробормотал я, подняв глаза на старика, а потом посмотрев на толпу, стоявшую в минутном молчании. Лишь были слышны вздохи и выдохи. — Мне надо срочно домой, — резко сказал я, снова попытался подняться, но меня словно притягивало к земле. Как будто на мне были надеты кандалы, которые держали меня и не давали даже на миллиметр поднять ноги. В голове снова застучало. На этот раз ещё и зазвенело. Боль становилась невыносимой. Я дотронулся до виска, от которого у меня поступала боль. Почувствовав, что мои пальцы оказались в какой-то жидкости, я посмотрел на них и увидел красные пятна. Это была кровь, свежая. Она текла по моему виску и щеке, дойдя уже до челюсти и стекая к шее.

— Юноша, с вами всё в порядке? — взволнованно спросила женщина. Она была пышкой, в разноцветном платье и шляпе с перьями. — Может, в больницу?

— Да… — неуверенно произнёс я. — Нет, не надо. Я в порядке. Ай, — прошептал я, зажмурившись от адской боли. Наконец, отпустило. — Ладно, схожу в больницу.


Все с обеспокоенными лицами начали медленно расходиться. Среди этой толпы я заметил девочку, рыженькую, с веснушками. Её голубые глазки выделялись. Когда она улыбнулась, по мне пробежался какой-то холодок. Мне стало то ли тепло, то ли холодно. Может, два чувства смешались, поэтому я и не понял. Девочка прижималась к ноге высокого, стройного мужчины с хорошо выбритым подбородком и в деловом костюме. В лице этого мужичка было тоже что-то особенное. Он смотрел на меня то ли с жалостью, то ли с презрением. Может, ему было безразлично — не знаю. Мне было не очень интересно.

Девочка робко подошла ко мне и снова улыбнулась. А глазки засияли сильнее, чем прежде. Словно в тёмном небе появились первые две звезды и на небе стало не так пусто и скудно.

— Чего тебе? — тихим голосом спросил я.

Девочка моргнула своими хрустальными глазками и убежала обратно, крепко прижавшись к штанине мужичка. Через некоторое время они уходили, но девочка иногда поглядывала, не иду ли я вслед за ними. Как будто мне надо было идти, но я не шёл. Я смотрел, наблюдал за ними.

Около меня стоял старичок. Он также оглядел меня и вернулся к стене, где был ранее, прежде чем я пришёл сюда.

Я попытался снова встать на ноги. Едва держась на ногах. Я всё же смог преодолеть эту тяжесть и попятился к ближайшей больнице.

Спустя четыре часа из моего виска вынули пулю, которая едва не задела сосуды, благодаря которым я бы всё же покинул этот мир. Честно, я был бы рад. Мне предлагали остаться на восстановление, но я отказался. В итоге мне обработали висок и перевязали голову. Так, с перевязанной головой, я отправился в сторону дома.

Уже вечерело. Я шёл мимо той тропы, где часто кого-то оплакивали или ругали. На этот раз улицы пустовали. Ветер дул прохладный, и я вдыхал свежий воздух, надеясь, что мне это чем-то поможет.

Так я уже стоял перед крыльцом, словно встав в ступор. Около десяти минут я так и простоял, как будто через мысли пытался открыть дверь. Зайдя в дом, я направился в комнату. Было темно. Занавески закрыты. Под кроватью я смог нащупать деревянную коробочку. Это была шкатулка, которую мне передала старушка, когда-то знавшая моих родителей. В ней хранились фото родителей и одной девочки. Она была мне не родной. Когда я подрос, старушка познакомила меня с ней. Я полюбил её всем сердцем, как свою, родную. Голубоглазая, с белыми кудряшками, девочка улыбалась. Её смех наполнил мои пустые мысли и комнату. По телу снова пробежал холодок. Мурашки.

Я сел на пол, облокотившись спиной к кровати и прижав к груди фото моей маленькой, восьмилетней сестры и родителей. Глаза стали влажными, сердце забилось в такт. Я сжимал губы, еле сдерживаясь… По щекам стекли первые две слезы. Потом ещё и ещё. Через полминуты я тихо рыдал во всю, пытаясь не издать ни звука, хотя в комнате было пусто. Но я привык, поэтому всё равно так делал, чтобы даже в этой пустоши не было ни единого звука, который нарушит тишину.

Прошло около часа. Слезы высохли. Я сжимал фотографии. Пальцы дрожали. Рассмотрев фото с сестрой, я вспомнил мелодию, которую она напевала перед сном. Обычно я ей пел колыбельную, но она повторяла мелодию, без слов. Иногда пела её мне, когда я приходил уставший или видела, что я заснул, не успев переодеться.

Мелодия была нежна, спокойна. Так же, как и сама сестра.

Я снова заглянул в шкатулку и, немного погодя, нашёл там пуговку, которую она мне сама пришила ещё в маленьком возрасте. Было, конечно, криво, но это было сделано от души и маленькими ручонками.

Вскоре, когда сестры не стало, я оторвал на тот момент, уже еле державшуюся пуговицу и убрал в эту шкатулку. Я вспоминал её смех, черты лица, маленькие, нежные и бледные ручки, тянущиеся обниматься. Маленькие алые губки, которые целовали меня в щеку.

Её слова, первые и последние слова. Она шептала в первые и последние дни: «За всё меня прости. Я тебя люблю». В тот момент я сдерживался, чтобы казаться сильным ради сестры. Но потом, сидя в комнате, рыдал, как беспомощный.

С тех пор эта пуговичка напоминала мне обо всех моментах с сестрой. Когда я смотрел на эту пуговицу, вспоминал её улыбку, её ручки, её ангельский голосок и представлял, что это не просто пуговица, а маленький тайный зверёк, который в неё превращается. Однако я представлял, что этот зверёк был не совсем маленьким. Он был волком, который прикрывал маленькую девочку от преград, защищая её от всего жестокого и какой-то нечисти. Но я… я не смог. Эта пуговичка стала моим символом любви к сестре, защитой, заботой, которой она меня окружала. Эта пуговичка стала моим патронусом…