Поэма о России Успенье и Успех

Поэма о России: Успенье и Успех

Часть 1: Порог

«Россию надо подморозить,
Чтобы Россия не сгнила».
В Леонтьевской предсмертной прозе
Любая фраза тяжела.
На койке монастырской узкой,
В последний собираясь рейс,
Он утверждает: «Надо русским
Сорваться с европейских рельс».
Сорваться в ночь, в сугроб, в безбрежность,
Где византийский темен лик,
Где самодержавную нежность
Хранит суровый ледник.
Но век прошёл, растаял иней,
И рельсы те - в крови, в огне,
А спор о том, что стало с синей
Страной, идёт на глубине.
И мы стоим у тех же сходней,
Вдыхая тлен и мазут порта,
И спрашиваем, сжав поводья:
«Куда ж теперь, сестра-кварта?»
В краю, где над морями бедствий
Горят кресты церковных вех,
И близким связаны соседством
Слова «успенье» и «успех» -
Там каждый вздох - уже присяга,
Там каждый шаг - на острие.
Земля - то щедрая бродяга,
То стынет в жадном забытье.

Глупо не знать о прошлом
И поспешать в грядущее.
В сердце России дошлом,
В сердце Руси всё сущее
Нынче так разнобойно.
Хитрое, простодушное
Время всегда разбойно,
Если житьё побирушное.
Время свистит над полками,
Сёлами и вокзалами,
Где мужики с узелками
Меряют жизнь лекалами
Кривды и злой обиды.
Здесь, у болотной прорвы,
Древние планиды
Вновь достают из торбы
Жребий - кому кандальники,
А кому - бархат келий.
Мы - великовозрастные школьники
У обугленных елей.
Мы забываем отчество,
Помним лишь счёт в итоге.
Но вещее одиночество
Вновь на родной дороге
Нас нагоняет к вечеру,
Ставит к стене вопросом:
«Чем ты измерил веру?
Звоном монет иль плёсом?»
А в ответ - лишь поскрипыванье
Гниющих наполовину,
Наполовину - всхлипыванье,
Наполовину - лавину
Гнева, пошедшего трещиной
От Невского до Амура.
Родина стала женщиной,
Ждущей тепла от хмурого,
Вечно дождём умытого
Неба четвёртых суток.
Родина стала свитком,
Где не найти промежутка
Меж палачом и жертвой.
Всё здесь сошлось в эклектике:
Барин с душой отпертой,
Нищий в ментальной клетке,
Вор на троне из фанеры,
Праведник без копейки,
Гимны чужой манеры
И свои три линейки.

А Леонтьев, укутанный в саван
Византийской седой парчи,
Все твердит, что живой рассады
Не растят на крови врачи.
Что Россия - не сад вишнёвый,
А заснеженный дикий храм,
Где обряд совершают новый -
По расколотым черепкам.
И пока мы гадаем: «Кто мы?
Третий Рим или третий сорт?»,
Нас укладывают в солому,
Забивая досками порт,
Из которого в мир плыть бы,
Да мотор заглох на мели.
Наши беды - сплошные глыбы,
Наши песни - одни шмели
Над полынью да над кипреем.
Только в этом жужжанье - суть.
Мы не то чтобы старимся, зреем,
Мы пытаемся вновь заснуть,
Чтоб увидеть себя иными,
Без похмелья и без долгов,
С кораблями, что входят в сини
Гаваней мировых кругов.
Но проснёшься - а на запястьях
Не браслеты, а ржавый след.
От всеобщих великих счастий
Остаётся лишь тусклый свет
Коммунальной сырой лампады,
Где соседи грызутся в дым,
Где осколки Святой Ограды
Перемешаны с бытовым
Мусором непонятной эры.

И всё же в этом разнобое,
Где «успенье» и «успех» -
Близнецы в зверином вое,
В русском сердце, как в гробе,
Слышен стук. Ещё дышит! Слышишь?
Не отец ли там, не сын ли?
Кто там - в темноте - колышет
Полотно из воинской были?
Кто там пальцами ледяными
Собирает рассыпанный бисер?
Это мы, не принявшие имя
«Человек», но судьбу свою высек
Из скалы ледяным зубилом.
Это мы - от Москвы до предместий,
Где закат полыхает стылым
Ожиданьем Благой Вести.

Часть 2: Гниение и свет

Гниёт Россия, загнивает
От ног до самой головы.
Её богатства так и тают,
Не принося плодов, увы.
Хоть люди все в стране России
По конституции равны,
Одни живут весьма красиво,
Другие нищи и бедны...
Одни успешно правят балом,
Другие впроголодь живут.
Одни в карман кладут немало,
Другие грОша не найдут.
Одним сопутствует везенье,
Другим нисколько не везёт.
Одни «морозят» чьи-то деньги,
Других мороз по коже бьёт.
Да, конституция в России
Весьма продуманна, умна,
Но не даёт народу силы, -
Стоит в развале вся страна.

Стоит в развале, как изба,
Где печь дымит, но нет тепла,
Где у крыльца - сырая мгла
И не закрытая труба
Выводит песню в никуда.
А в той избе, на образах,
Сквозь копоть, трещины и страх,
Глаза глядят. Они без век.
И смотрит русский человек
На этот взгляд в упор, в ответ,
И понимает: Бога нет
В том смысле, в каком он привык -
Как барин, спонсор иль большевик.
А Бог - он в трещине, в бревне,
В занозе, в горьком самогоне,
В руке, протянутой жене
С лекарством на пустом перроне.
Бог - это холод в январе,
Когда в квитанции за газ
Цена растёт, как на заре
Крик петушиный, и отказ
Системы выдать тепло в дом.
И вот тогда, в дыму густом,
Не ангелы - но люди-звери
Стучатся в собственные двери
И узнают себя самих.

Смотри: по Рублёвке, в позолоте,
Где воздух сладок и тяжёл,
Плывут авто, как в масле плоти,
Как будто мир с ума сошёл
От роскоши. Там дети-куклы
Играют в бизнес и в Лондон,
Там даже мусорные туфли
Хранят гламурный полигон.
Там женщины из силикона
И глянцевых журнальных поз
Не слышат плача из района,
Где нет ни хлеба, ни берёз -
Одни окурки да панели,
Разбитый лифт, моча в углу.
Там мы стареем на пределе,
Там мы живём, как на полу
У мира. Снизу, в подземелье,
Где шахты, зоны и завод,
Идёт иное рукоделье:
Там человек себя куёт
Из униженья и угара.
Там, в общажитии без розеток,
Где мат стоит стеной пожара,
Рождаются ростки и ветки
Грядущей, может быть, страны.
Там баба Таня в три войны
Не верит в пенсию, но верит,
Что внук не сядет, не сопьётся.
Там инженер, забыв про двери
Начальства, вкалывает, бьётся
За свой смешной, ничтожный грант.
Там парень с видом на десант
Рисует мелом на асфальте
Не «хайли лайкли» и не фальши, -
Он вырезает слово «ЖИТЬ».
И это, знаешь, может быть,
Одна из форм сопротивленья
Той гнили, что идёт с рожденья
По жилам. Это, может статься,
Единственная прорезиненная нить,
Чтоб не дать стране распасться
На атомы, чтоб сохранить
Вот этот странный элемент,
Где быт и подвиг, гной и мед
Сливаются в один аккорд.

Одни «морозят» чьи-то деньги -
И строят яхты под Москвой.
Других мороз по коже бьёт
За койко-место в коммуналке.
А между ними - чёрный лёд
Непониманья. Как на свалке
Истории, где вперемешку
Великий замысел Петра
И ржавый остов от «Лады»,
Икона, планка орденская,
Грехи, достоинства, награды.
Мы все - наследники распада,
Но и наследники броска
Того, что сделал Королёв,
Того, что Пушкин написал,
Того, что выстрадал Гумилёв,
Что Мандельштам предугадал
В своём воронежском бреду.

И вот идёшь по тонкому льду
Над этой бездной, где внизу
Кипит расплавленная лава
Народной боли, где в грозу
Слышны не гимны, а облава
На всё живое. Но при этом
Выходит бабушка с пакетом
Кормить бездомного кота.
И в этом жесте - вся мечта,
Вся нежность гибнущей породы,
Все философские системы
И доказательство свободы:
Пока мы кормим, мы не немы,
Пока мы кормим слабых, малых,
Не всё продажно, не прогнило.
Пусть завтра нас не станет - вялых,
Разбитых, - но сегодня было
Вот это: тёплое, в ладони,
Кусок дешёвой колбасы
И кот, мурлыкающий в тоне
Небесной, кажется, красы.
Вот здесь, на стыке льда и грязи,
Где «успенье» и «успех» -
Слова не лживой, но живой заразы, -
Рождается тишайший смех.
Смех пониманья: всё не ново,
Всё было. Гниль - лишь переход.
Из перегноя лезет снова
Зелёный бешеный народ
Ростков, стеблей, упрямой силы.
И в этом, может быть, ответ
На тот предсмертный, монастырский,
Леонтьевский завет:
«Не надо в европейской бане
Нам мыться в общем котле.
Мы - ледяные, мы - в бурьяне,
Но мы - на выжженной земле,
Где храм стоит не из кирпичек,
А из мороза и молитв,
Где ни один заморский спикер
Не объяснит палитры битв,
Которые мы здесь ведём
С самими собою. Вечный бой,
Где каждый сам себе царём
И сам себе кричит: „Отбой!“,
И сам себе не доверяет,
И сам себе - последний суд.
Вот так Россия и сгнивает
За пять минут.
И так встаёт за веком век
Из перегноя в новый снег».

Часть 3: Выбор без выбора

«Я себе не выбрал для прожития
ни страну, ни время, ни народ...
Жизнь мою придумали родители,
ну, а я вот бьюсь который год...
Велика страна моя огромная,
потому и будет долго гнить.
Мёртвая, чванливая и тёмная...
Только без неё мне не прожить».

Только без неё, без этой муки,
Без её чугунного креста,
Без её протянутой разлуки,
Где вокзал и темень - за верста,
Не могу дышать, не вижу неба.
Я привит её чернозёмом,
Я впитал с её ржаного хлеба
Горечь, ставшую моим озоном.
Кто я? Путник? Зритель? Новобранец?
Просто тело, брошенное в век,
Где любой - немного иностранец
Сам себе, где каждый человек
Собирает родину по крошкам:
Вот - бабулин выцветший платок,
Вот - отец с протянутой ладошкой
«На билет», вот - мамин попрёк
За разбитую о дверь посуду,
Вот - перрон, и крик, и «не забудь»,
Вот - страна, которую я буду
Ненавидеть и любить чуть-чуть
Больше жизни. Потому что странно:
Как любить то место, где тебя
При рожденье, словно в чан сметанный,
Окунули в холод, не любя?
Где ты с детства знаешь вкус валерьянки,
Прописанный на целый детский сад,
Где твои игрушки - две баранки
И осколок ленинских наград?
Где взрослея, ты не стал мудрее,
Просто научился пить и врать,
Где душа, как старый телемейстер,
Устаёт сигналы принимать.
Но при этом - вот он, свет в оконце,
Тот, которого в помине нет
В умных книжках о закате солнца
Западного. Здесь - иной рассвет.

Здесь рассвет - как будто кровь из горла,
Как гудок завода в полседьмого,
Как сосед, что матом кроет повара
За недосол пустого, никакого
Супчика в больничной общей кухне.
Здесь живут не так, как у Довлатова
Или Бродского, - здесь воздух тухлый,
Но зато свой собственный, не взятый
Взаймы у Европы. Здесь, в отстое
Человеческой многоэтажной боли,
Прорастает что-то золотое,
Не имеющее имени и воли,
Кроме воли выжить, выгнуть спину,
Встать с колен, когда уже казалось,
Что ты сдох и падаешь в трясину.
Это чудо, это, может, жалость
Бога к нам, безумным и убогим,
Что, имея нефть, леса и реки,
Стали мы одним сплошным ожогом,
Не способным выпрямить и веки.
Но когда ты видишь, как в маршрутке
Девушка, бледна и невесома,
Уступает место не по шутке,
Не для лайка, не для телефона,
А просто так - усталому мужчине,
Который пахнет потом, перегаром,
И он садится, и они в машине
Вдруг замирают перед Божьим даром -
Вот этим мигом общей, тонкой нити,
Что нас связует крепче всех законов, -
Вот тут и чудо, тут и не гниёт Россия,
А дышит, словно лошадь у заслонов.
И понимаешь: мёртвая, чванливая и тёмная -
Она твоя, как мать-алкоголичка,
Которая бывает и бездомная,
Но без которой ты - никак. Привычка?
Нет, больше. Это почва под ногами,
Которая уходит в никуда,
Когда стоишь над чёрными гробами,
Но из неё растёт и лебеда,
И подорожник, и побеги сосен.
Она - живая, как ни назови.
И я, не выбравший ни зиму, ни осень,
Ни этот строй, ни запах этой крови,
Я говорю: «Пусть гниёт, пусть пропадает,
Пусть будет нищей, пьяной и тупой,
Но кто я без неё? Безродный Каин,
Бездомный дух над выжженной травой».
Я не могу без этих разговоров
На кухне в час ночной, под водку, в дым,
Где кто-то вновь кричит: «Долой всех воров!»,
А утром сам становится любым
Из них. Я не могу без парадокса,
Где храм стоит, а рядом - СИЗО,
Где Пушкин - наше всё, а после скотса
Мы моем руки, глядя в унитаз.
Я не могу без этого сцепленья
Высокого и низкого в одно.
Без этой вечной, жгучей канители
Мне было бы и пусто, и темно.

И потому, когда на перепутье
Мне скажут: «Брось её, она сгнила,
Уедь туда, где чище, где уютней,
Где не слышны колокола», -
Я промолчу. И вспомню запах хвои
Над озером в забытом далеке,
И руки мамы, тёплые, живые,
И первую любовь на сквозняке
В подъезде, где окурки и осколки,
И батюшку, что в рясе, но с тюрьмой,
И этот свет - не нежный и не колкий,
А просто свет. И он навеки мой.
Я не бегу. Я здесь, на этом месте,
Где соль и йод, где смерть и благодать,
Пою свой псалом - наполовину песню,
Наполовину - тихую тетрадь,
Где я пишу: «Великая, больная,
Несуразная, словно детский бред,
Ты вся - сплошная рана сквозная,
Но без тебя мне жизни нет».

Так я живу, меж гневом и молитвой,
Меж отвращеньем и такой тоской,
Что кажется: вся жизнь - одна лишь битва
С самим собой за этот берег твой.
И если вдруг меня в конце пути
Кто спросит там, на высшем эшелоне:
«Ты выбрал бы другое, чтоб пройти?» -
Я помолчу и вспомню о вагоне,
Где ехал я в плацкарте до Урала,
Где пахло потом, луком и судьбой,
Где женщина ребенка пеленала,
И этот жест был вечной, золотой
Монетой в счёт неведомого счастья.
И я скажу: «Нет. Я не выбирал,
Но я принял участье в соучастье
С вот этой жизнью. Это - мой финал.
И мой исток». И снег пойдёт отвесный,
И скроет и погост, и котлован.
И в этом снеге - финале пьесы -
Растает всё: и правда, и обман.

Глава 4: Воскресение через холод

Вот теперь - напрямую, без метафор,
Без кружений возле трудных слов.
Я скажу, как падает пластмассов
Мир, когда касается основ.
Я скажу, как в горле застревает
Не слеза, а колкий, жгучий ком,
Тот, что душу надвое взрывает,
Оставляя с треснувшим зрачком
Видеть то, что видеть нестерпимо:
Как ребёнок в валенках дырявых
Просит не у папы, а у мимо
Проходящих, в облике корявом,
Стыд, отмерзший вместе с кожей пальцев;
Как старуха тащит на горбу
Свой крест - пакет с гречей, и скитальцев
Поезд увозит в ночь, в судьбу;
Как парнишка в каске шахтёрской,
Чёрный весь, как смертный грех,
Улыбается сестре своей тёзке,
Что сбежала в город от утех
Нищеты, а стала жрицей ночи;
Как отец, не спавший трое суток,
Чтоб сынок носил кроссовки «прочих»,
Сам стоит без обуви. Вот тут-то,
В этом месте, где сгорает жалость,
Где кончается терпенье, даже вера, -
Вот тут Бог вступает, словно малость,
Что сильнее всякого размера.
Он не в храме, не в поповской рясе,
Не в свече, не в ладане густом, -
Он в руке, что тянется в ненастье
К пацану с разбитым, чёрным ртом.
Он в куске ржаного, в кружке чая,
В молоке, что баба Нюра льёт
Не своим - бездомным, умирая
Сама тихо, без льгот и без высот.
Он в соседе по палате, что промычал:
«Ты, брат, живи, дыши»,
Хотя сам уже почти отвык
От дыханья. Вот где Он - в глуши
Человечьего, простого жеста.
Не на небе, а на глубина;х
Нищеты, где нет для сердца места,
Кроме как в других. И в этих снах
Наяву, где боль невыносима,
Где страна сгнила до основанья,
Вдруг приходит свет неизъяснимый,
Словно иней на стекле страданья.

И тогда я понимаю слово
Леонтьева, его предсмертный шёпот:
«Подморозить» - значит, дать основу
Для кристалла. Лёд - он чище, опыт
Холода - он убивает гниль,
Как хирург, что режет без наркоза,
Но спасает тело. Эта быль -
Не про смерть, а про метаморфозу.
Понимаешь? Чтобы перестать
Гнить заживо в болотной жиже,
Надо дать морозу всё сковать,
Стать на время тише, ниже, ближе
К той земле, что стынет под снегами,
Но хранит под ними семена.
Надо перестать быть дураками,
Что мечтают о дворцах, когда страна
Просто хочет хлеба и покоя,
Просто хочет выдохнуть и жить
Не во лжи, не в вечном перестрое,
А по-честному - любить, работать, быть.
Надо, чтоб мороз прошёл по коже,
По мозгам, по душам ледяным
Тех, кто грабит, врёт и множит
Золото на горе остальным.
Пусть их тоже «подморозит» совесть,
Пусть их скрючит в холоде вины,
Пусть они услышат тихий повесть
О судьбе растоптанной страны.
И когда пройдёт эта зима,
Не метафорой, а настоящим,
Мы увидим: гнили нет. Тюрьма
Наших душ - растаяла. Всё чаще
Будут люди улыбаться просто,
Без причин, без выгоды, без страха.
И на пепелище вместо острога
Вырастет не башня, не плаха,
А простая липа возле дома,
Где на лавке дед сидит с котом,
Где не пахнет более погромом,
Где мы все - не звери, а потом
Вспомним: мы ж единая порода,
Русские, татары, все свои.
И тогда настанет время года,
Именуемое: «Дни твои,
Россия, сочтены не на погибель,
А на восстанье из сырой земли».
Так дай же Бог, чтоб этот тихий иней
Мы на щеках, как благодать, несли.
Чтоб мы очнулись, сбросили дурман,
И, не стыдясь, сказали: «Я люблю
Тебя, моя больная, сквозь туман,
Сквозь гной и гниль. Я просто потерплю
Ещё немного. Ты лишь дай мне знак,
Что не напрасна эта вера в холод,
Что за зимой - не пустота и мрак,
А Твой, Россия, обновлённый голос».

И вот стою на монастырском всхолмье,
Где Леонтьев когда-то умирал.
Вокруг - Россия в снежном своём холле,
Где каждый куст - как маленький хорал.
Внизу - деревня, дым из труб, дорога,
По ней мужик на санках - дрова везти.
И столько в этом тихого, живого Бога,
Что я шепчу: «Спасибо. Отпусти
Мне грех унынья, грех высокомерья,
С которым я смотрел на гниль и смрад.
Я не судья. Я лишь у края предсердья
Твоей души, где вечный снегопад
Уже намечен первыми снежинками.
Я просто сын. Я просто прах и свет.
Я обниму тебя, больную, с рыжинками
Осенних рощ, - и получу ответ
Не в слове, а в биении подземном,
В той магме жизни, что кипит под льдом.
Ты не сгниёшь. Ты станешь воскресеньем
Для всех, кто был с тобою незнаком».
И я иду по белому покрову,
Где скрип шагов - как музыка без нот.
И каждый шаг - как маленькое слово,
Что в Вечности, быть может, оживёт.

Эпилог

И вот стою у врат последней тайны,
Где связаны соседством неслучайным
Два слова, два итога бытия:
Одно - успенье, тихое, как я
Перед причастьем в утреннем тумане.
Другое - успех, гремящий, как в обмане
Фанфар и злата, рушащий мосты.
Так что же выбить нам на глыбе плиты
Над родиной? Успенье иль успех?
Одно сулит покой, молитву, снег,
Другое - шум, движение и торг.
Но вспомни, друг, слова на царских створках
В соборе, где лежит Иван-да-Марья:
«Успение» - не смерть, не гарь, не пар яд,
А сон земной перед небесным взлётом.
Так, может, наш успех - не в звоне злота,
Не в цифрах, не в ракетах, не в мостах,
А в том, чтоб умереть на тех крестах,
Что мы несём, и в этом умеретье
Успеть прошелестеть: «Господь, помилуй
Не только нас, но всю эту могилу
Живую, что зовём мы „Россия-мать“».
И вот тогда - не гнить, не унывать,
А засыпать под снегом, чтобы внове
Восстать в апреле, в талой, чёрной крови
Земли, разбуженной дождём и птицей.
И тот успешен, кто не побоится
Уснуть на время, кто смирит гордыню,
Кто примет холод, как свою святыню,
И не предаст её ради тепла.
Тогда Россия не сгниёт дотла -
Она уснёт успеньем, чтобы встать
Совсем иной. И я дерзну сказать:
Её успех - в её успенье. Да.
В том, чтобы лечь на дно, как семена
Ложатся в борозду, чтоб прорасти.
Прости нас, Русь. И лучше не проси
У Бога лёгкой доли. Просто верь,
Что даже гниль - лишь временная дверь
В твой вечный, твой пасхальный коридор.
И я, твой сын, твой должник и дозор,
Стою на страже этого успенья.
И в нём - твоё великое успенье:
Успеть простить, успеть благословить,
Успеть замёрзнуть, чтобы жить и жить,
Когда растает снег, и новый всход
Пробьёт асфальт. И двинется народ
Не к золоту - к себе. И в этот час
Успенье и успех сольются в нас
В один глагол - «воскреснуть и любить».
Аминь. Да будет так. Да будем жить.