Джеймс Расселл Лоуэлл. Ода. Первая часть

Ode

I.
In the old days of awe and keen-eyed wonder,
  The Poet's song with blood-warm truth was rife;
He saw the mysteries which circle under
  The outward shell and skin of daily life.

Nothing to him were fleeting time and fashion,
  His soul was led by the eternal law;
There was in him no hope of fame, no passion,
  But with calm, godlike eyes he only saw.

He did not sigh o'er heroes dead and buried,
  Chief-mourner at the Golden Age's hearse,
Nor deem that souls whom Charon grim had ferried
  Alone were fitting themes of epic verse:

He could believe the promise of to-morrow,
  And feel the wondrous meaning of to-day;
He had a deeper faith in holy sorrow
  Than the world's seeming loss could take away.

To know the heart of all things was his duty,
  All things did sing to him to make him wise,
And, with a sorrowful and conquering beauty,
  The soul of all looked grandly from his eyes.

He gazed on all within him and without him,
  He watched the flowing of Time's steady tide,
And shapes of glory floated all about him
  And whispered to him, and he prophesied.

Than all men he more fearless was and freer,
  And all his brethren cried with one accord,—
'Behold the holy man! Behold the Seer!
  Him who hath spoken with the unseen Lord!'

He to his heart with large embrace had taken
  The universal sorrow of mankind,
And, from that root, a shelter never shaken,
  The tree of wisdom grew with sturdy rind.

He could interpret well the wondrous voices
  Which to the calm and silent spirit come;
He knew that the One Soul no more rejoices
  In the star's anthem than the insect's hum.

He in his heart was ever meek and humble.
  And yet with kingly pomp his numbers ran,
As he foresaw how all things false should crumble
  Before the free, uplifted soul of man;

And, when he was made full to overflowing
  With all the loveliness of heaven and earth,
Out rushed his song, like molten iron glowing,
  To show God sitting by the humblest hearth.

With calmest courage he was ever ready
  To teach that action was the truth of thought,
And, with strong arm and purpose firm and steady,
  An anchor for the drifting world he wrought.

So did he make the meanest man partaker
  Of all his brother-gods unto him gave;
All souls did reverence him and name him Maker,
  And when he died heaped temples on his grave.

And still his deathless words of light are swimming
  Serene throughout the great deep infinite
Of human soul, unwaning and undimming,
  To cheer and guide the mariner at night.

James Russell Lowell


Ода

I.
В былые годы в мире полноводном
грел кровью песнь прозо'рливый поэт
под сенью жизни бдящий диво-клоны
чудес земных и горнего замет,

не ищущий ни славы, ни богатства,
не зазывала сказочным мирам,
но благовест сатурнового царства,
надвременного труженик, не раб.

Он не стенал по веку золотому
и божичей дела не восхвалял
не осветлял былого тёмный омут,
но жил грядущим нынешнего для.

Он, веря в завтра, тайный смысл сегодня
умом, душой и сердцем осязал,
от бед земных как смертный несвободен,
священной скорби свой венец вязал,

чем постигал в божественном покое
вершины, бездны, узость и размах–
торжественной и скорбной красотою
весь белый свет сиял в его глазах.

Он видел всё, что наяву и втайне,
коловороты времени блюдя,
пророчил от богатства вед и знаний
на зависть звездопадам и дождям,

свободней и бесстрашней всех, средь  братьев
святым прослыл : "Наш сирый уголок
украшен им! Поэт словесной ратью
с Творцом незримым тихий ладит толк!"

Вселенскую-мирскую скорбь он в сердце
взмолив и окультурив поместил
в науку и урок единоверцам–
и Древо мудрости в душе взрастил.

Он знал, что горний Дух живому
великому и малому отец,
а тишина – велеголосья омут,
и череват началами конец.

Вселенскую-мирскую скорбь он в сердце
взмолив и окультурив поместил
в науку и урок единоверцам–
и Древо мудрости в душе взрастил.

Он знал, что горний Дух всему живому
великому и малому отец,
а тишина – велеголосья омут,
и череват началами конец.

Смирен и кроток, он во славе рушил
умы пытливых близя час когда
свободные, возвышенные души
низвергнут фальшь навеки без суда,

и песни пел кипучие что лава
о красоте небесной и земной–
поющим вслед перепадала слава
и строк его господний свет и зной.

К единственной своей ступая цели,
мир якоря и подвигая ввысь,
чеканным слогом и на ладном деле
учил он, что дела венчают мысль.

Служившему и подлому примером
поэту ставшему Творцом земным
 воздвигли храм-нагробие посмертно
не пощадя не вечной же казны.

Стихи его бессмертные парят
в бессмертных же бескрайних наших душах–
забытые; листва календаря
напрасно их– величье мелочь– глушит.

перевод с английского Терджимана Кырымлы