Множественность Агаты

Доктор Морозко снял очки и провел рукой по лицу. За толстым стеклом в стальной раме, сидела Агата. Стул под ней был привинчен к полу — и все равно она умудрялась покачиваться, будто на волне.

— Кто сегодня пришел на завтрак? — спросил он. Голос звучал ровно, но в горле пересохло. Он знал, что сейчас начнется.

Агата не подняла глаз. Пальцы выбивали по коленям дробь — не ритм, а обрывки... импровизации.

— Маричка ела ложкой из-под компота. Говорит, обычные передают сигнал в органы. А Марфа… вы знаете Марфу? Сказала, что овсянка — это мозги из морга, и солить надо слезами. Я попросила йогурт. Безликий.

Она подняла голову. Морозко увидел, как глаза начали плавать — синие, серые, черные, как переключение кадров.

— А кто сегодня главный?

— Вы смешной, Трифон Степанович, — произнесла она уже не своим голосом. Низким, с хрипотцой. — У меня там коллайдер. Сегодня совет директоров.

Он записал в карту: «Маричка, Марфа. Диссоциативное расстройство идентичности. Усложнение». Но ручка дрожала. Три года он водил Агату по протоколам, и каждый раз она уходила в этот внутренний вокзал, а он оставался по ту сторону стекла.

— Я хочу поговорить с Агатой, — сказал он, стараясь, чтобы голос не сорвался. — Не с кладовщицей, не с воительницей... С ней.

На секунду лицо женщины застыло — как маска, которую сняли. Потом глаза сфокусировались, и он узнал ее: уставшую, с синяками под глазами, настоящую.

— Я здесь, — сказала она. — Просто они наваливаются. Маричка боится. Кладовка считает банки. Ученая ищет формулу — думает, если собрать нас в одну точку, получится взрыв... или лекарство.

Доктор отложил ручку. Он подошел к стеклу, уперся в него ладонями. Стекло было холодным, как лед на той реке, в которой он однажды утопил свою жену. Не буквально — она была пациенткой, и он назначил ей инсулиновый шок, потому что так требовал протокол. Она уснула и не проснулась. Теперь он смотрел на Агату и видел ту же пропасть.

— Выберите одну, — сказал он. — Самую сильную. Или мы усыпим остальных.

Агата усмехнулась.

— Выберите палец на руке, Трифон Степанович. Какой главный?.. Если я уберу Маричку — кто вспомнит, как пахнет мамино молоко? Уберу Войницу — кто защитит от Петра? Ученую — кто рассчитает мое падение, когда вы меня вышвырнете?

Она встала и приложила ладонь к стеклу напротив его ладони.

— Это не болезнь... Мы — не болезнь. Мы адаптация к миру. Мир не выдержал одну Агату, и я разбилась. А вы хотите собрать осколки и сказать: «Смотри, целая»... Но целость — это тишина. А у меня там оркестр.

Она снова села, закрыла глаза, и он понял, что сеанс связи окончен. Она ушла внутрь.

Вечером в палате пахло хлоркой. Агата лежала, смотрела в потолок, но не видела его — видела зал ожидания.

Маричка сидела на чемодане, обхватив поцарапанные колени.

— Не отдавайте меня, — шептала она. — Я боюсь поездов.

Кладовщица Надежда Ивановна пересчитывала невидимые консервы, и ключи в ее руках звенели с каждым движением. Она бормотала под нос:

— Сахар есть, вода есть. Слезы — перерасход. Прекрати.

В углу Ученый чертила что-то пальцем по стене. Она не поднимала головы, но голос ее был уверенным, как аксиома.

— Повышение давления в эмоциональном контуре. Если не стравливать, система разрушится. Но кто согласится выйти наружу?

— Я, — сказала Варвара Воительница, стоя у выхода. От нее пахло бензином и махоркой. — У меня броня. Я справлюсь.

— Ты всех распугаешь, — пискнула Маричка.

— Тише, — сказала Художница, тощая, бледная, пальцы в засохшей краске. Она рисовала на полу цветы, и те казались настоящими. — Мы один пазл. Выньте часть — в картине будет дыра. Нам нужно дышать вместе.

Агата слушала из-за колонны. Она хотела вмешаться, но дверь зала ожидания распахнулась, и ворвался холод. Это была Тень. Без лица, просто движение и запах гари.

— Вы говорите, — прошептала Тень, и слова резали, как битое стекло. — А когда придут с инсулином — кто выйдет? Ты, Варвара?

Тень метнулась к Варваре, и та отшатнулась.

— Ты храбрая, пока кулаки в карманах. А когда игла войдет в вену — будешь плакать, как Маричка.

— Заткнись! — зарычала Варвара, но голос дрогнул.

— Не могу, — усмехнулась Тень. — Я то, что останется от вас. Страх, ставший силой.

И тогда Агата шагнула. Она взяла Тень за руку — пальцы сразу онемели, будто в ледяной воде, но она не отпустила.

— Ты не враг, — сказала она. — Ты моя тень. Без тебя я бы рассыпалась. Но ты должна научиться быть не только гневом. Спокойной защитой.

Тень заколебалась, очертания стали мягче, и впервые она не исчезла, а осталась стоять у стены, прислонившись к ней спиной. Черная, но с пятнами внутри.

Морозко сидел в ординаторской и смотрел на историю болезни. На столе лежала фотография — его жена, улыбающаяся, с такими же синяками под глазами, как у Агаты. Он встал и пошел в палату — без звонка, без разрешения.

Сел напротив Агаты и сказал:

— Я не буду вас усыплять. Я хочу, чтобы вы договорились. Как в коммуналке — у каждой комната, но есть общая кухня. Вы хозяйка, Агата. Вы решаете, кому выходить.

В ее глазах плясали золотые искры — сегодня главной была Художница.

— А если они снова начнут драться за руль?

— Мы поищем другой способ. Но я не хочу вас ломать. Я хочу, чтобы вы прожили свою жизнь всеми голосами.

Внутри, в зале ожидания, наступила тишина. Все смотрели на Агату. Даже Тень слушала.

— Он прав, — сказала Художница. — Мы слишком долго прятались.

— А если нас не поймут? — спросила Маричка.

— Будем говорить громче. По очереди. Или хором...

Агата выдохнула и посмотрела на доктора.

— Я согласна. Но сегодня выйдет Художница — она хочет нарисовать клен за окном. Он желтый.

Морозко протянул ей лист и карандаш. Она начала рисовать, и он видел, как рука двигалась чужими, но согласованными штрихами. Когда рисунок был готов, она отложила карандаш.

— Трифон Степанович, я больше не хочу быть диагнозом. Хочу быть картиной.

Он кивнул. В коридоре его ждал санитар Петр.

— Ну что, колоть будем? — спросил он.

Морозко остановил его. Он вспомнил жену.

— Нет, Петр. Мы попробуем иначе.

И ушел, оставив Петра с открытым ртом.

Агата вышла в сад на следующее утро. Она несла свой рисунок, а ветер трепал больничное платье. Она остановилась у двери и закрыла глаза.

Внутри, в зале ожидания, снова начался спор.

— Я первая, — сказала Варвара.

— Ты напугаешь садовника, — возразила Маричка.

— Я пойду, — сказала Художница. — Я рисовала клен.

Ученый промолчала. Кладовщица пересчитывала облака. Тень скользнула по стене и остановилась.

Агата открыла глаза и шагнула за порог. Она сама точно не знала, кто шагнул. Она просто шла по траве — и на минуту ветер стих. Внутри голоса замолкли, не заглушая, а слушая.

Она села на скамейку и положила рисунок рядом. Санитар Петр смотрел из окна и хмыкнул. Морозко тоже смотрел, но он не хмыкал. Он сжимал в кармане фотографию жены и думал о том, что иногда правильный протокол — это просто красивое название для трусости.

Агата подняла лицо к солнцу и почувствовала, как внутри, под ребрами, зазвучала нота — одна, но все голоса держали ее вместе. Она не знала, сколько это продлится. Может быть, час. Может быть, день.

Но сейчас она была целой. Сложной, странной, ничьей — но целой.