Кто платит за воздух?

«Кто платит за воздух?»

" Мораль господ — это мораль сильных, благородных и здоровых. Они сами устанавливают ценности: «хорошее» — это то, что возвышает их волю к власти (сила, гордость, жизнерадостность), а «плохое» — это слабость и трусость. Они действуют из избытка сил и не нуждаются в оправдании перед другими.

Мораль рабов — это мораль слабых, угнетённых и завистливых. Поскольку они не могут победить сильных физически, они побеждают морально: объявляют силу «злом», а собственную беспомощность — «добром» (смирение, сострадание, равенство). Это мораль ресентимента (злопамятства), которая переворачивает ценности господ и навязывает всем идею вины и долга."
Фридрих Ницше «По ту сторону добра и зла».

Действующие лица:

• ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ (50 лет) — депутат Госдумы, член комитета по промышленности. Бородатый, в дорогом, но «народном» пиджаке. Голос с придыханием, любит паузы. В руках постоянно вертит телефон.
• ИВАН ПЕТРОВИЧ (47 лет) — начальник механосборочного цеха № 7. В рабочей рубашке, руки натруженные. Говорит прямо, без экивоков. Нервно поглядывает на свой кнопочный телефон.
• ПОМОЩНИК АНДРЕЙ (без реплик в основной сцене) — молодой человек с планшетом.

Пролог

Звук шагов по бетонному полу. Из цеха выходят Виктор Степанович и его помощник Андрей. За ними — Иван Петрович, вытирает руки ветошью.

ПОМОЩНИК (тихо, вполголоса): Виктор Степанович, машина подана. Директор завода, к сожалению, не сможет вас проводить — у него внезапное совещание в обладминистрации. Он просил передать, что все ответы на ваши вопросы перешлют письменно.

ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ (останавливается, снимает очки, протирает): Перешлют письменно? Мне нужны живые ответы, Андрей. Я не для того ехал триста километров, чтобы получить распечатку.
(Иван Петрович стоит позади, чуть поодаль, молчит.)

ПОМОЩНИК: Есть предложение: начальник механосборочного цеха Иван Петрович — он сегодня заканчивает смену, и у него как раз путь домой через город к аэропорту. Он может сесть с вами и в дороге ответить на все вопросы по производству. Говорят, он знает каждый станок.

ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ (поворачивается к Ивану Петровичу, оценивающе): Иван Петрович? А что, директор — это менеджмент, а вы — это душа завода. (улыбается). Мне нужна душа. Согласны со мной прокатиться? Поговорим по дороге. Заодно и я вам расскажу, как в Думе нашу промышленность продвигаем.

ИВАН ПЕТРОВИЧ (сдержанно кивает): Отчего не поговорить. Только я вам сразу скажу — я не дипломат, резать правду буду. Не обижайтесь. И учтите: мне к половине шестого нежно отчёт в систему отправить, а то «АЦК-производство» после 17:30 не принимает. Так что разговор у нас по расписанию, пока едем.

ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ: За правду — спасибо. А за отчёт не волнуйтесь, довезу за пять минут. Пойдёмте.
Они проходят к выходу из заводской проходной. У крыльца стоит чёрный длинный Mercedes S-класса с тонировкой. Два автомобиля сопровождения — спереди и сзади.

ИВАН ПЕТРОВИЧ (усмехаясь, кивая на машину): Не каждый день я в таком катаюсь. Наш заводской «представительский» — обычно для приёмов делегаций. А сегодня меня назначили «гидом».

ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ (открывает дверцу): Значит, вдвоём в тылу врага. (смеётся). Прошу, Иван Петрович, садитесь. Нам есть что обсудить.
(Они садятся. Мотор заводится. Машина трогается.)

ИВАН ПЕТРОВИЧ (оглядывая салон): Уютно... кондиционер, кожа, перегородка. (пауза). Воздух здесь, Виктор Степанович, дорогой. Интересно, кто за него платит?

ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ (поправляет очки): Ну, мы с вами. Налогоплательщики. В том числе и вы, Иван Петрович. (легко смеётся). Но это к слову. Давайте о деле.

Основная сцена

Звук мотора. Машина трогается. Виктор Степанович откидывается на сиденье, расстёгивает верхнюю пуговицу рубашки. Иван Петрович сидит рядом, на коленях — планшет, но он не смотрит в него.

ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ (с лёгкой улыбкой): Ну что, Иван Петрович, спасибо за экскурсию. Честно скажу — давно не видел такого живого производства. Ваши станки с ЧПУ — это сила. Я в Госдуме всё твержу: нам не нужны сырьевые придатки, нам нужны такие цеха, как ваш.
(Телефон Виктора Степановича коротко вибрирует. Он машинально хватает его, смотрит в экран, хмурится, быстро печатает что-то одной рукой, продолжая говорить.)

ИВАН ПЕТРОВИЧ (сухо): Спасибо, Виктор Степанович. Только станки у нас 2018 года, уже морально устаревают. Новые — в разы дороже, а бюджет на переоснащение сократили на 15 процентов. Вы, кстати, за тот законопроект голосовали?

ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ (отрывается от телефона, поправляет очки): Иван Петрович, давайте не о грустном. Я как раз внёс поправку о льготном лизинге. Будет вам новое оборудование...
(Телефон снова вибрирует. Виктор Степанович бросает взгляд на экран, раздражённо цокает языком.)
Извините, аппарат не умолкает. Вопрос решаемый. Я вообще люблю решать вопросы. Знаете, в чём отличие эффективного депутата от просто депутата? В умении слышать. Вот я сейчас вас слышу.
Иван Петрович хмыкает, но молчит.

ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ (меняет тон на «задушевный», убирает телефон в карман, но тот продолжает вибрировать): Скажите, Иван Петрович, а ведь у нас с вами много общего. Вы — начальник цеха, я — начальник целого региона, можно сказать. Только у вас — детали, у меня — люди. А люди, они везде одинаковые. Вот у вас семья?
(Телефон Ивана Петровича — старенький кнопочный — вдруг противно пищит. Он достаёт его, читает SMS, и лицо его становится жестче.)

ИВАН ПЕТРОВИЧ (не отвечая на вопрос): Виктор Степанович, извините, тут у меня... «УСАДЧИК ВСТАЛ» — это значит станок термической обработки сломался. Мастер сменный не вышел, говорят болен, скорую к нему вызвали. А у меня и так три человека в отпуске. (Он прячет телефон и выдыхает.) Если до завтра не запустим цех- отгрузка сорвётся. И поймите меня правильно: я не могу вам сейчас про семью говорить, когда у меня там цех замер. Вы же меня за «гида» взяли, а я — лицо производства. Так что давайте ближе к делу, ладно?

ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ (озадаченно, чувствуя напряжение): Понимаю. Простите, не знал. (пауза). Я ведь тоже, знаете, всегда на бегу. Вот не дают покоя. (Он смотрит на экран своего телефона, где кто-то снова пишет.) Секунду...
(Машина въезжает в тоннель. Связь на смартфоне пропадает, значок сети исчезает.)

(Машина въезжает в тоннель. Свет тускнеет, в салоне становится тише, будто город снаружи на секунду приглушили. На телефонах гаснут значки сети. Виктор Степанович машинально смотрит на экран, хмурится, потом кладёт телефон на сиденье. Иван Петрович сжимает свой кнопочный телефон в ладони и смотрит в тёмное окно.)

ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ (негромко, почти про себя): Вот так всегда: только захочешь подумать — а тебе пишут.

ИВАН ПЕТРОВИЧ (кивает, не поворачиваясь): В цехе тоже есть такие минуты. Когда станок встал, а ты стоишь и просто смотришь на него. И в этот момент никто не должен звонить.

ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ: Да… А у меня не бывает таких минут. Даже когда я молчу, кто-то думает: «Почему он молчит? Он согласен? Он против?»

ИВАН ПЕТРОВИЧ (поворачивается к нему): Значит, и у вас тишина — это уже поступок.

ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ (усмехается): Не поступок, а подозрение. (Пауза.) Знаете, Иван Петрович, я иногда думаю: если бы я мог один день прожить без этого телефона… Просто как вы. Увидеть станок, понять, что деталь годная, и пойти домой.

ИВАН ПЕТРОВИЧ: А я иногда думаю, что если бы мог один день просто подписать бумаги, чтобы всё работало само, и не надо было бы бежать к сломанным станкам. Но чудес не бывает.

ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ: Не бывает. (Смотрит на свой телефон, лежащий на сиденье.) И всё-таки… приятно, что сейчас он молчит. Хоть минуту.

ИВАН ПЕТРОВИЧ (чуть мягче): Да. Минута тишины — тоже дело.
(Пауза. Машина медленно движется сквозь тоннель.)
(Они выезжают из тоннеля. На телефоне Виктора Степановича вспыхивает лавина уведомлений. Он вздыхает, но не хватает аппарат сразу.)

ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ: Ну вот. Вернулись.

ИВАН ПЕТРОВИЧ: Вернулись. Но минуту тишины мы успели прожить.

ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ: Ладно. Чёрт с ними, с квотами. Вы мне лучше скажите: вот этот ваш станок — это что же, судьба всей смены?

ИВАН ПЕТРОВИЧ: Нет, не всей. Но тридцать человек завтра выйдут и спросят: «Иван Петрович, мы работать будем или просто на чай попить пришли?» А я должен им сказать «будете». (пауза). Понимаете, Виктор Степанович, я вас не злю. Я просто... я за них отвечаю. Не за доходы, не за отчётность. За них. А вы? За кого вы отвечаете? За цифры?

ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ (серьёзно): И за цифры, и за людей. Только мои люди — абстракция для меня. Я не вижу их лиц. Я голосую за бюджеты, я меняю законы... И знаете, мне иногда кажется: если я не приму решение, его примет кто-то другой. И, возможно это будет худшее решение чем мое. Я не хочу решать за всех, Иван Петрович. Но я боюсь, что если я не решу — всё рухнет. Это не гордость, это страх.

ИВАН ПЕТРОВИЧ (внимательно смотрит на него): Выходит, вы не господин? Вы тоже раб. Только раб своего страха и своего графика. А я — раб своего цеха.

ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ (смотрит в окно, на пробку): Пробки в городе — зверские. (неожиданно по-человечески вздыхает). Раньше, помню, в девяностых, когда я ещё инженером работал, таких пробок не было. И куда всё так разогналось? Утром в Москву, вечером из Москвы. Туда-сюда. Везде надо успеть, а жизнь — она, знаете, мимо проходит...

ИВАН ПЕТРОВИЧ (удивлённо): А вы тоже инженером были?

ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ: Был. До того как в политику уйти. Два года на заводе. Потом понял: там я винтик. А тут — я сам могу винтики менять. (искренне). Но иногда скучаю. По цеху. По этому... запаху масла и железа, что ли. А вы?

ИВАН ПЕТРОВИЧ (чуть смягчаясь): А я бы хотел, чтоб мы, все, чуть медленнее жили. Чтоб не было этих сообщений: «встал», «сорвалось», «не вышел». Чтоб просто пришёл на работу, сделал деталь и ушёл. Но нет. (Оба замолкают, глядя в окно на бесконечную череду машин.)

ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ (через паузу): Вот вы, Иван Петрович, упомянули про разделение на господ и рабов. Вы думаете, я — господин? А я думаю, что мы все — заложники. Вы — своего цеха, я — своих комитетов, моя жена — своих светских обязанностей, даже наши дети — заложники своих экзаменов. И если я кому-то могу «переписать реальность», как вы это называли, то только в том смысле, что могу сделать её чуть более терпимой для таких, как вы. Или чуть менее. Это не сила, Иван Петрович. Это страшная ответственность. Я от неё иногда мечтаю сбежать. Вот прямо сейчас. Взять и остаться у вас в цехе, детали крутить.

ИВАН ПЕТРОВИЧ (сухо, но без прежней жёсткости): Не выживете. У вас руки не те. (смотрит на свои ладони). А у меня — не те для Думы. И то, и другое — работа на износ. Только моя — осязаемая, а ваша — призрачная. И всё же, когда я голосую на выборах, я почему-то всегда думаю: «А он вообще понимает, чем мы дышим»? Вы сейчас понимаете?

ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ: Сейчас — понимаю. Но завтра утром приедет помощник с планшетом, и я опять забуду. Это худшее, что есть в моей работе, Иван Петрович. Мы забываем лица. Мы помним только документы. А вы — документы не помните, вы помните детали.

Финал

Машина останавливается у терминала аэропорта. Охранник открывает дверцу. Виктор Степанович не спешит выходить. Он смотрит на Ивана Петровича, который наконец вынимает свой кнопочный телефон и пишет ответ мастеру: «Завтра в 7:00 буду, разберёмся».

ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ: Иван Петрович... Я, может, не изменю мир. И станок ваш не починю. Но я запомню эту поездку. И если буду голосовать за лизинг, я буду думать не о лоббистах, а о вас. О том, как вы у себя там разбираетесь с «УСАДЧИКОМ». Хотя бы ради этого я вас сюда и пригласил — сам того не сначала не понимая.

ИВАН ПЕТРОВИЧ (пряча телефон): Надеюсь, не забудете. (усмехается). Хотя, если забудете — я вам напомню. Приеду в Москву и буду стоять к вам в очереди на приём.

ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ (улыбаясь): Приезжайте без очереди. Я скажу охране, что вы — мой главный критик. (Берёт портфель, но задерживается.)
И ещё, Иван Петрович... Спасибо, что согласились. Правда. Я в последний раз с живым человеком так долго говорил... не помню когда.

Депутат выходит из машины. Его тут же окружают люди, забирают портфель, провожают ко входу. Дверца захлопывается.
Иван Петрович остаётся один. Смотрит в окно, где фигура депутата уже растворилась в толпе. Затем медленно переводит взгляд на свои руки — рабочие, в мозолях, с въевшейся смазкой под ногтями и тяжело вздыхает.

ИВАН ПЕТРОВИЧ (тихо, сам себе): А воздух этот … он ведь не из отчётов делается. Он из из смены, из станка, из того, что мы ночью сварщиков подняли. Они там дышат  и не замечают, что воздух расходуют.. Потому мы его снова создаём.
(Он берёт телефон, видит ещё одно сообщение от мастера: «Станок запустили, отгрузка не сорвётся, извините, что напугал». Иван Петрович с облегчением закрывает глаза на секунду.)

ИВАН ПЕТРОВИЧ (водителю): Поехали обратно, на завод, там смена заканчивается. И, знаете, есть повод... Заедем по пути, возьмём пирожков для ночной смены.

ВОДИТЕЛЬ: Понял, Иван Петрович.
Машина плавно отъезжает от терминала. В окнах — огни города. Свет гаснет.

Занавес.