Кто платит за воздух?

"..Страна рабов, страна господ.." Михаил Лермонтов

" Мораль господ — это мораль сильных, благородных и здоровых. Они сами устанавливают ценности: «хорошее» — это то, что возвышает их волю к власти (сила, гордость, жизнерадостность), а «плохое» — это слабость и трусость. Они действуют из избытка сил и не нуждаются в оправдании перед другими.

Мораль рабов — это мораль слабых, угнетённых и завистливых. Поскольку они не могут победить сильных физически, они побеждают морально: объявляют силу «злом», а собственную беспомощность — «добром» (смирение, сострадание, равенство). Это мораль ресентимента (злопамятства), которая переворачивает ценности господ и навязывает всем идею вины и долга."
                Фридрих Ницше «По ту сторону добра и зла».


Пьеса: «Кто платит за воздух?» (социальное фентези)

Действующие лица:

• ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ (50 лет) — депутат Госдумы, член комитета по промышленности. Бородатый, в дорогом, но «народном» пиджаке. Голос с придыханием, любит паузы.

• ИВАН ПЕТРОВИЧ (47 лет) — начальник механосборочного цеха № 7. В рабочей рубашке, руки натруженные. Говорит прямо, без экивоков.

• ПОМОЩНИК АНДРЕЙ (без реплик, только в прологе) — молодой человек с планшетом.

Место действия:
Салон служебного Mercedes S-класса, принадлежащего заводу. Заднее сиденье, перегородка от водителя. Впереди и сзади — машины сопровождения с мигалками (без звука). Машина движется из заводской проходной в аэропорт.

Пролог

Звук шагов по бетонному полу. Из цеха выходят Виктор Степанович и его помощник Андрей. За ними — Иван Петрович, вытирает руки ветошью.

ПОМОЩНИК (тихо, вполголоса): Виктор Степанович, машина подана. Директор завода, к сожалению, не сможет вас проводить — у него внезапное совещание в обладминистрации. Он просил передать, что все ответы на ваши вопросы перешлют письменно.

ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ (останавливается, снимает очки, протирает): Перешлют письменно? Мне нужны живые ответы, Андрей. Я не для того ехал триста километров, чтобы получить распечатку.
(Иван Петрович стоит позади, чуть поодаль, молчит.)

ПОМОЩНИК: Есть предложение: начальник механосборочного цеха Иван Петрович — он сегодня заканчивает смену, и у него как раз путь домой через город к аэропорту. Он может сесть с вами и в дороге ответить на все вопросы по производству. Говорят, он знает каждый станок.

ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ (поворачивается к Ивану Петровичу, оценивающе): Иван Петрович? А что, директор — это менеджмент, а вы — это душа завода. (улыбается). Мне нужна душа. Согласны со мной прокатиться? Поговорим по дороге. Заодно и я вам расскажу, как в Думе нашу промышленность продвигают.

ИВАН ПЕТРОВИЧ (сдержанно кивает): Отчего не поговорить. Только я вам сразу скажу — я не дипломат, резать правду буду. Не обижайтесь.

ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ: За правду вам отдельное спасибо. Пойдёмте.
Они проходят к выходу из заводской проходной. У крыльца стоит чёрный длинный Mercedes S-класса с тонировкой. Два автомобиля сопровождения — спереди и сзади.

ИВАН ПЕТРОВИЧ (усмехаясь, кивая на машину): Не каждый день я в таком катаюсь. Наш заводской «представительский» — обычно для приёмов делегаций. А сегодня меня назначили «гидом».

ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ (открывает дверцу): Значит, вдвоём в тылу врага. (смеётся). Прошу, Иван Петрович, садитесь. Нам есть что обсудить.
(Они садятся. Мотор заводится. Машина трогается.)

ИВАН ПЕТРОВИЧ (оглядывая салон): Уютно... кондиционер, кожа, перегородка. (пауза). Воздух здесь, Виктор Степанович, дорогой. Интересно, кто за него платит?

ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ (поправляет очки): Ну, мы с вами. Налогоплательщики. В том числе и вы, Иван Петрович. (легко смеётся). Но это к слову. Давайте о деле.

Основная сцена

Звук мотора. Машина трогается. Виктор Степанович откидывается на сиденье, расстёгивает верхнюю пуговицу рубашки. Иван Петрович сидит рядом, на коленях — планшет с отчётом, но он не смотрит в него.

ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ (с лёгкой улыбкой): Ну что, Иван Петрович, спасибо за экскурсию. Честно скажу — давно не видел такого живого производства. Ваши станки с ЧПУ — это сила. Я в Госдуме всё твержу: нам не нужны сырьевые придатки, нам нужны такие цеха, как ваш.

ИВАН ПЕТРОВИЧ (сухо): Спасибо, Виктор Степанович. Только станки у нас 2018 года, уже морально устаревают. Новые — в разы дороже, а бюджет на переоснащение сократили на 15 процентов. Вы, кстати, за тот законопроект голосовали?

ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ (поправляет очки): Иван Петрович, давайте не о грустном. Я как раз внёс поправку о льготном лизинге. Будет вам новое оборудование. Вопрос решаемый. Я вообще люблю решать вопросы. Знаете, в чём отличие эффективного депутата от просто депутата? В умении слышать. Вот я сейчас вас слышу.
Иван Петрович хмыкает, но молчит.

ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ (меняет тон на «задушевный»): Скажите, Иван Петрович, а ведь у нас с вами много общего. Вы — начальник цеха, я — начальник целого региона, можно сказать. Только у вас — детали, у меня — люди. А люди, они везде одинаковые. Вот у вас семья?

ИВАН ПЕТРОВИЧ (настороженно): Семья как семья. Жена, двое детей. Сын в армии отслужил, сейчас в институте на заочном. Дочь в школе, десятый класс.

ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ: О, это чудесно! Старшее поколение растите. А я вот — трое, все мал-мала меньше. Старшему — двенадцать, младшей — четыре. Знаете, как у нас любят говорить: «Мы растим будущее, а вы — настоящее».

ИВАН ПЕТРОВИЧ (сдержанно): Будущее без настоящего не построишь. Мой сын, знаете, пошёл в колледж, говорит, что «руками работать» не стыдно. Я его поддержал. А ваши-то, небось, в гимназиях с уклоном, а потом в МГИМО?

ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ (с явным удовольствием): Ну, МГИМО — это клише, Иван Петрович. Мы даём детям выбор. Но да, старший учит китайский, средний — английский. Знаете, мир глобален, нужно быть конкурентоспособным. А вы своего в армию отправили — это правильное решение. Воспитывает стержень. У меня племянник в десанте служил — совсем другой человек стал.

ИВАН ПЕТРОВИЧ: Так армия — она всех уравнивает. Там не важно, кто ты — сын депутата или сын сталевара. Все по стойке смирно. А вот в жизни, Виктор Степанович, уравнивания нет. У вас, наверное, и соседи в коттеджном поселке — сплошь генералы, да?

ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ (смеётся): Генералы, бизнесмены, звёзды шоу-бизнеса. Но знаете, мы даже не здороваемся. У каждого свой забор, своя охрана. Это, конечно, грустно. Раньше, помню, в коммуналках дружили. А сейчас — атомизация. Я даже когда к избирателям приезжаю, мне говорят: «Виктор Степанович, а вы бы с нами посидели, по свойски». А я отвечаю: «А где вы видели своих с охраной?» (смеётся собственной шутке).

ИВАН ПЕТРОВИЧ (не улыбается): А у меня соседи — нормальные. Вчера дверь в подъезде чинили вместе. Кто-то шурупы принёс, кто-то шуруповерт. Жена моя с соседкой через стенку пельмени лепит, обмениваются рецептами. Дети в футбол во дворе гоняют. Не думаете, это и есть настоящее? Не китайский, не английский, а обычный дворовый футбол.

ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ (наклоняется ближе): Иван Петрович, а вы не обижайтесь. Я ведь не для красного словца. Я просто хочу понять: вам не кажется, что ваш мир — он узкий? Цех, дом, соседи, пельмени. А я вижу карту страны. Я отвечаю за то, чтобы у вас были заказы, чтобы ваш цех не остановился. Я принимаю решения, от которых зависят тысячи таких цехов. Это тяжело. Очень тяжело.

ИВАН ПЕТРОВИЧ (пожимает плечами): Тяжело — это когда у меня станок ломается, а запасной части нет, и я должен объяснить тридцати рабочим, что они завтра без зарплаты. А вы, Виктор Степанович, вы же в Думе голосуете. Если боитесь — вы же можете не голосовать, а просто... ну, у вас там свои дела. Я не осуждаю. Просто мой мир — он осязаемый. Я беру в руки деталь — она либо годная, либо брак. В вашем мире брак можно переписать, поправку внести, комитетом утвердить. А у меня — если брак пошёл в продукцию, я лично отвечаю перед людьми. И перед вами, кстати, тоже.

ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ (озадаченно): Хорошо сказано. Мудро. У вас есть философская жилка. Но скажите, Иван Петрович, а если бы вам предложили мою должность? С кабинетом, с пресс-службой, с поездками, с решением судеб — вы бы взяли?

ИВАН ПЕТРОВИЧ (помолчав): Нет.

ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ: Почему? Боитесь ответственности? Или гордыня не позволяет?

ИВАН ПЕТРОВИЧ: Потому что я тогда перестану быть самим собой. Я знаю цену каждой гайке. А у вас — цена только слов. Я не умею обещать то, чего не могу сделать. А вы, простите, обещаете с лёгкостью. Скажете про лизинг — и забудете через месяц. А я запомню. Вот и вся разница.
Пауза. Машина въезжает в тоннель, свет становится контрастным.

ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ (вздыхает): А я вот на днях с любовницей поссорился? Из-за того, что она хотела, чтобы я её на закрытое мероприятие взял. А я сказал: «Не могу, там моя жена будет». Иван Петрович, у вас такое бывает? Или вы — классический семьянин?

ИВАН ПЕТРОВИЧ (жёстко): Я, Виктор Степанович, за двадцать лет ни разу не изменил жене. Не потому что я святой. Просто у меня нет времени на двойную жизнь. У меня есть цех, у меня есть дети, у меня есть ремонт на даче. Я не знаю, что такое любовница — это роскошь свободных людей. А я не свободен. Я привязан к своим станкам, к своим обязательствам. Может быть, я и есть раб? (неожиданно усмехается). Но раб, который знает, куда он идёт. А вы — свободный человек, который не знает, куда его занесёт завтра. Как думаете, кто счастливее?

ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ (задумался, смотрит в окно): Никто. Мы оба несчастны по-своему. Но я хотя бы могу изменить правила игры. А вы можете только подчиниться правилам. И это, Иван Петрович, и есть главное различие. Не в деньгах, не в статусе. В возможности переписать реальность. Я живу в реальности, которую создаю. Вы живёте в реальности, которую создают такие, как я. И когда вы говорите, что не хотите моей должности — вы просто боитесь этой ответственности. Ответственности быть хозяином своей судьбы. А не только исполнителем.

ИВАН ПЕТРОВИЧ (тихо): Хозяин судьбы, который не может без охраны выйти в магазин. Хозяин судьбы, у которого дети учат китайский, а не дружат с соседскими ребятами. Хозяин судьбы, который любовницу прячет от жены. Это не свобода. Это клетка из страха. А я — свободен, потому что мне нечего терять. Моя ценность — во мне самом, а не в кресле.

ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ (нервно барабанит пальцем по кожаной обивке): Вы говорите красиво, но вы неправы. Потому что, если завтра я решу, что ваш завод закрывают, вы не сможете ничего сделать. Вы придёте ко мне на приём и будете стоять в очереди. А я буду решать — продлить вам жизнь или нет. Вот где истина. Вы зависите от меня, а я — только от бога и от президента. Это и есть мораль сильного. Сильный делает, слабый — объясняет.

ИВАН ПЕТРОВИЧ (гладя планшет): Может быть. Но когда ваш «сильный» упадёт, с кем останется страна? Со мной. С моими рабочими. С моими детьми. Мы переживём всех ваших министров. Потому что мы умеем делать, а не только перераспределять. Так что, Виктор Степанович, может, я и раб по вашей мерке, но раб-то я — золотой. А вы — господин, у которого блестит только «Паркер».

Финал

Машина останавливается у терминала аэропорта. Охранник открывает дверцу. Виктор Степанович не спешит выходить. Поворачивается к Ивану Петровичу.

ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ: Иван Петрович, знаете... я теперь буду каждый раз, когда буду голосовать за бюджет, вспоминать ваши руки. И это не метафора.

ИВАН ПЕТРОВИЧ (спокойно смотрит на свои ладони): Так вы, Виктор Степанович, руками ничего не делаете. Но хоть вспоминайте.
Пауза. Депутат усмехается, кивает, берёт портфель.

ВИКТОР СТЕПАНОВИЧ: Будем считать, что мы друг друга поняли.
Он выходит из машины. Его тут же окружают люди, забирают портфель, провожают ко входу. Дверца захлопывается.
Иван Петрович остаётся один. Смотрит в окно, где фигура депутата уже растворилась в толпе. Затем медленно переводит взгляд на свои руки — рабочие, в мозолях, с въевшейся смазкой под ногтями. Молчание.

ИВАН ПЕТРОВИЧ (тихо, сам себе): А воздух... воздух всё равно наш. Мы его делаем. А они только дышат. (пауза). И не замечают, что он кончается.

ИВАН ПЕТРОВИЧ (водителю): Поехали обратно, на завод. Там смена заканчивается, надо принять отчёт.

ВОДИТЕЛЬ: Понял, Иван Петрович.

Машина плавно отъезжает от терминала. В окнах — огни города. Свет гаснет.

Занавес.