Мир посерел и стал как бездонный коридор

Ты просила меня — живи за нас двоих,
чтоб дыханья мне хватило и на твой недосказанный вздох,
чтоб шагов моих было ровно вдвое больше,
чтобы каждый рассвет, загораясь в окне,
помнил: его ждала когда-то ты,
а теперь — только я за нас обоих.

Но с той поры, как замкнулся твой последний круг,
как затих в телефоне привычный шум твоих фраз,
мир посерел и стал, как бездонный коридор,
где чужие тени шепчут вместо голосов.
И я, как слепой, иду наугад
по кривым, глухим, окольным тропам,
где ни дороги, ни карты — лишь холодный ветер
и редкие звёзды,
которые больше не с кем разделить.

Ты бы сказала:
«Не бойся, ты сильный, ты сможешь, ты выберешься».
Но сила моя теперь — это память о твоих пальцах,
что согревали даже февральский воздух,
память о смехе, который легко поднимал
тяжесть целого дня.
Я живу, как ты просила, —
но чаще выходит не жизнь, а ноша,
тяжёлый крест из разлуки и вины,
что я по-прежнему здесь,
а ты — по ту сторону прозрачной стены.

Иногда мне кажется:
стоит свернуть ещё раз,
перейти вязкую темноту,
шагнуть через собственную тень —
и за поворотом ты выйдешь навстречу:
в том самом платье, где лето пахло малиной,
с тем самым взглядом, в котором тихо жило
для нас двоих будущее.
Я протягиваю руку —
и снова лишь воздух,
и пустота, что обнимает вместо тебя.

Я заблудился в этой жизни без тебя, Родная,
как корабль, потерявший и карту, и звезду,
но отчего-то всё равно плывущий вперёд,
по инерции твоей веры во мне.
Ты верила, что я не сломаюсь,
и иногда, когда ночь ложится на грудь,
я чувствую, как в самом её центре
тихо и упрямо бьётся твоё слово:
«Живи».

Я учусь дышать заново — по твоим законам,
делить хлеб пополам,
как будто ты сядешь напротив,
расправишь волосы и спросишь:
«Ну как ты там без меня, дурак?»
Я учусь не плакать при людях,
но в каждом окне электрического города
вижу наш отражённый дом,
которого уже никогда не будет.

Эти кривые, глухие дороги
путаются под ногами, как чьи-то старые страхи,
ведут в тупики, где глухо стучит тишина,
где можно кричать твоё имя
и слушать, как оно тает в бетонной темноте.
Я иду по ним всё дальше,
и только одно удерживает от падения —
твоя просьба, как ниточка,
незримо привязанная к сердцу:
«Живи за нас двоих, слышишь? Не отпускай».

И я не отпускаю.
И если моя дорога —
путаный почерк судьбы без исправлений,
то в каждой её букве скрыт твой голос.
И пусть я заблудился,
я всё равно продолжаю шаг за шагом —
и там, впереди, где заканчиваются тропы,
где стирается боль и утихают годы,
я верю: ты встретишь меня вновь
и скажешь усталым, но светлым шёпотом:
«Ты всё-таки справился.
Ты действительно жил…
за нас двоих».