Человек-невредимка

1.
Автобус резко затормозил.
Впереди, на перекрёстке, столкнулись две легковушки. То, что водитель автобуса успел среагировать, никоим образом не удержало пассажиров на их местах.
Пенсионеры и студенты синхронно повалились, как груши из корзины. Однако никто серьёзно не пострадал.
Итог — мелкие ушибы и общая суматоха.
Стукнувшиеся легковушки моментально создали дорожную пробку на две перекрёстные полосы.
И пока народ снова стал занимать прежние позиции в ожидании ехать дальше, один парень продолжал стоять на том же самом месте и в той же позе, что и до резкого торможения, будто персонально для него, ни инерции, ни Исаака Ньютона с его Первым законом никогда не существовало.
Лицо его также не выражало ни малейшей тревоги по поводу или участия к пострадавшим. Казалось, что он  привинчен к полу болтами  насквозь, с головы до ног.
На вопиющую противоестественность его никто в толпе не обратил  внимания; отчасти потому, что в момент опасности каждый обычно занят собой и, отчасти от того, что внимание привлекают движущиеся объекты, а этот — и не шелохнулся.
И одет он был самым не привлекающим внимания образом: в серую куртку, синие джинсы и чёрные ботинки. Возраст его также не определялся на каменном некрасивом лице, лишённом какой либо мимики — где-то от тридцати до пятидесяти.
Оставаться незамеченным было главным, с рождения прокаченным скиллом этого пугающе странного человека.
Гриффин* — человек-невидимка из романа  Герберта Уэллса по сравнению с ним был просто жалким неврастеником, потерпевшим сокрушительное поражение из-за того, что слишком много суетился в деле достижения абсолютной  невидимости и возгордился.
И вообще, Гриффина можно назвать и романтиком, способным на приключения, потому что мыслил нестандартно.
Персонаж моего рассказа, хотя и выпадал из общей массы, был полной противоположностью Уэллсовского героя в вопросе всего, что касается стандартов, норм, допустимых пределов, но об этом позже.

2
Странный субъект проехал ещё несколько остановок в неподвижности хамелеона и сошёл таки у какого-то магазинчика. Случись хоть один внимательный наблюдатель, то он обязательно бы отметил режущую глаз скованность, деревянность всех его движений. Он был больше похож куклу или робота, нежели на живого человека.
Пройдя сто метров на полусогнутых, он повернул во двор, и его сутулый кадратный силуэт скрылся в подъезде дома сталинской послевоенной постройки.
В следующий раз тот же маршрут он проделает пешком, не подвергая свою персону  неоправданному риску, во избежание всевозможных  непредвиденных  случайностей, накопленных вероятностных отклонений, — результат глубоко  ненавистного ему  человеческого  фактора, пока ещё довлеющего над надёжным, понятным и предсказуемым  миром машин и чисел, и просто — любых неживых предметов.
Ненависть к людишкам была единственным доступным ему сильным чувством, которое он благоразумно скрывал под мертвенным ликом безучастности. Людей он не то чтобы боялся, просто они его физически утомляли, изматывали до предела тем, что их необходимо было постоянно отслеживать, контролировать, буквально пасти.  Каждый выход за дверь был, как выход в открытый космос, где одно неверное движение или слово могли нести, как мелкие неприятности, так и необратимые последствия. И всё потому, что эти мерзкие живые твари, именующие себя людьми,  зачем-то отрастили себе совершенно ненужные нервные реакции, да ещё гордятся ими и даже воспевают, хотя все эти радости, грусти, гордости, стыд и совесть, и фиг знает ещё какие сочетания эмоций всё только портят.
Сам себя он человеком не считал, не смотря на имеющиеся в паспорте записи о гражданстве, фамилии, имени, поле, возрасте, прописке, но и у любого механизма есть заводской паспорт. Это сравнение его утешало, но называть себя или кого-то по имени он избегал. Потому и я буду называть его просто – Он.

3
Измученный тотальным контролем за процессом перемещения в агрессивной среде, населённой чужеродными существами, Он укрылся в своей квартире, как в бомбоубежище. Быстро скинул ношу, вымыл руки, поел, убрал посуду и лёг на диван.
Мысли не посещали его. Мозг работал только на поставленные задачи. Бесцельные размышления или того хуже – фантазии  это нерациональная трата энергии.
И если бы у него были эти самые фантазия и легкомыслие, то протянул бы руку к розетке в стене, чтобы засунуть в неё два пальца  для подзарядки.
Но Он просто, немного полежав и осознав защиту стен и двойной входной двери, уснул.
А спать Он любил больше всего на свете.

4
Она позвонила в дверь, хотя могла бы и открыть своим ключом. И это было бы рациональнее, — раз пришла, то заходи, к чему церемонии?
Через пару минут Он отворил и впустил её.
У неё тоже в документах значились все выходные данные, но Он никогда за двадцать с лишним лет их странных отношений (ни любви, ни дружбы, а какого-то симбиоза) не называл её по имени. Однако Она была, пожалуй, единственной во всём мире, кому Он полностью доверял.
Как такое могло произойти — загадка. Но у меня есть версия. Хотя Она была слишком живым человеком, и по идее никак не могла, не то что иметь ключ, но просто переступить порог его квартиры, но тут, видимо, Она интуитивно получила код доступа, потому что никогда, даже на первых минутах знакомства, не держала его за человека и обращалась с ним именно, как с роботом.
Он ей категорически не нравился.
Вся его нескладная фигура, бедная речь, каменное лицо ни у кого не вызывали симпатии. Но Она видела в нём одно безусловное достоинство – Она была уверена в его инертности и отсутствии мужского к ней влечения, а уж от мужского брата Она натерпелась в полной мере, поэтому и всех прочих мужчин за людей не считала. Животные — никак не люди.
Перечень её достоинств для него также исчерпывался единственным пунктом — Она облегчала ему общение с внешним миром, была этаким сталкером в Зоне, полезным прибором.
Хотя от этого прибора было много фонового шума, суеты и даже сильно больше, чем от кого-либо, но Он привык к ней, как к горной речке: шумит, бурлит, иногда выходит из берегов и даже может быть вполне опасной, но река это не человек, это стихия.
Сколько в мире семейных, дружеских, творческих и деловых союзов распалось по причине неудовлетворённых притязаний на человеческое к себе отношение! Нет такого числа, есть слово «уйма».
А тут – обоюдное пренебрежение и игнор друг друга открыли простор для полной свободы быть собой в обществе так, как будто-то ты один, и ни чей критический глаз тебе не указ.
Она разулась, прошла на кухню, приказала своему «роботу» поставить чайник и заварить кофе, достала из пакета полукилограммовое ведёрко мороженого.
Вид ведёрка скрасил ему раздражение от недосыпа.
Он уселся за стол, лохматый и помятый после сна, окунул свой нос в кофейную чашку, поставил ведёрко рядом.
Она знала, что Он не поделится и не остановится, пока не съест всё. Это же автомат — за отсутствием кнопок нужны внешние ограничители.
Поэтому Она отложила себе порцию, остальное недополкило пусть ест себе спокойно и не торопясь.
Ей нужно было выговориться.
И был в этом особый кайф, — говорить с живым манекеном,   зная, что он тебя не слушает, не понимает и даже, если что и усвоит, то быстро удалит из памяти.
С ним можно быть полностью откровенной, можно не выбирать слова, чтобы ненароком не обидеть, можно не париться за свою внешность и наряд.
Хотя был один раз, когда даже бесчувственного «робота» ей удалось унизить.

5
Это было на каком-то совместном пикнике.
Она вообще любила, что называется, прожигать жизнь, бывать в ресторанах, барах с джазом или рок-музыкантами, ходить в концерты и просто путешествовать. И всюду брала его с собой как сумку и муляж мужчины. Он попервости сопротивлялся, потому что для него поход в обычный магазин был сродни подвигу, ведь в магазине так много людей, а необходимость разговаривать с продавцом его просто вымораживала.
Но вкусная ресторанная еда, и  то, что общение с официантом Она брала на себя, снимали напряжение не хуже алкоголя. Платили за разгул пополам. Постепенно эта свистопляска ему стала даже нравиться, но сам он не пошёл бы никуда, никогда, ни за что.
И даже большое скопление людей в кабаках его так не пугало — он был отгорожен от  толпы бурным потоком горной речки, которая постоянно что-то говорила, и смысл этого журчания был не важен.
Но вот на том пикнике он таки  разобрал смысл. Его сильно обидела фраза, которую дословно не запомнил, но суть была, что его взяли на природу вместо пугала, чучела, чтобы отпугивать приставучих и алчущих.
Что вдруг заставило его  вникнуть в суть и так  очевидного? Может вино расслабило измученный постоянным контролем мозг или тишина и покой леса. Но в нём вдруг заныла древняя детская родовая потомственная рана, поразившая, не только его самого, но и его отца и, похоже, что и деда.
Они были точно такими же, как и Он, только страдать от общения с людьми им приходилось больше. Это в наши дни интровертность и мизантропия стали почти нормой и даже поощряются в массмедиа с подачи корпораций, потому что интроверт —  идеальный работник — практически киборг. А во времена отцов и дедов не всякий бирюк мог себе позволить стать отшельником.
Факт их родственной связи указывал на то, что они как-то умудрялись жениться, но семейная жизнь для таких хуже гестаповских пыток.
Теперь же, после этой фразы про пугало, он вдруг вспомнил всё своё детство.
Вспомнились вечно ругающиеся между собой родители. Эта семейная война отнимала всё их время и силы. На ребёнка же, ни времени, ни сил не оставалось. Тогда он любил их, точно любил. Не понимал, но любил и старался не мешать им заниматься любимым делом ругания, Он старался стать невидимым, чтобы не навредить им своим существованием. Сам умел себя занять бесконечным собиранием конструктора в углу. Потом появились книжки. Читал Он также, как ел мороженое — безостановочно, освобождая память для новых книг через забывание старых. Поэтому его не трогали, ни книжные страсти, ни приключения, ни мораль — один сплошной шум горной реки.
Не может мальчик-невидимка стать душой компании, и друзей у него так и не появилось, да и красивая девочка, то ли в детском саду, то ли в школе, обозвала его разок пугалом. Тогда он, как Чудище из сказки Аксакова, стал ещё более невидимым.
И вот теперь опять — эта дурацкая горная речка приволокла потоком старый камешек, от которого вдруг сделалось больно и обидно.

6
Слава вину, открывающему истину наших сердец!
Вряд ли вино поможет понять что-то фундаментальное, но сущность человека — легко. Оттого и in vino veritas, что в старину пришлого и лукавого гостя поили и угощали не от щедрот, а ради безопасности.
Так и тут. Какая уж безопасность, когда её тупой робот, муляж мужчины вдруг явно обиделся и даже решился на месть — съязвил, что он её никогда не слушает и вообще не понимает, и, что от неё исходит только фоновый шум, совершенно точно осознавая, что сказал нечто оскорбитетельное.
Но ошибся, и это его ещё больше разозлило.
Вообще, Он не имел опыта общения и считывания эмоций, а эта дура, вместо того чтобы начать скандалить, как это делала его мать, наоборот, обрадовалась.
Она то точно умела читать, запоминать и, главное, понимать, и моментально просекла, что это перед ней вовсе не деревянная кукла, а вполне себе мужчина, и что она не просто привлекательная, а горячая штучка, растопившая камень.
Получалось, что Он ей вместо оскорбления отвесил такой комплимент, которого никто не смог бы никогда.

7
После того случая, не то чтобы что-то сломалось в замечательно отлаженной машине обоюдного равнодушия, но обозначилась скрытая трещина.
Он ничего не понял, но он запомнил, и свою обиду, и её торжество осознания власти над ним.
В мифе про робота не пугала власть объекта, подающего команды. Это ещё вопрос, кто кем управляет: человек машиной или машина человеком? Он всегда думал, что перехитрил всех  — поработил людишек, свалил на них работёнку: не нужно тратить энергию на оценку ситуации и постановку задачи. Кто-то другой за него пусть тащит тяжелейшую работу по сбору и обработке массива информации и выдаёт готовое решение. Рабом-роботом быть проще. Но её власть над ним  была совсем другая, страшная власть, власть над его личностной сущностью, надёжно укрытой от любых посягательств через отказ от своей человеческой природы за бронёй мифа о роботе, железном истукане.
Естественно, что ничего этого в словах и логических построениях Он не понял и не мог понять в принципе, но Он это почувствовал. Базовое чувство угрозы Он ощущал всегда, и мизантропия была производной от опасности.
Но понять всё в словах — это слишком большая аналитическая работа для человека, который не может сварить себе простую кашу без набора контрольно-измерительных приборов: весов, термометра и таймера, дозатора и даже дозиметра.
Его Богом были технологии, молитвами — стандарты и шаблоны, дарующие благодать безопасности и предсказуемого надёжного результата. Это очень важно. Это его оплот и единственно возможный способ самосохранения.
А эта дура всё в жизни делает на глазок, по наитию и никогда не ошибается, и вкусно всё и вообще всё получается,  она и улицу переходит на красный, не глядя по сторонам, но как-то всё видит, и нет в её бесшабашности ни грамма риска. Он даже не заметил, что стал не просто замечать то, на что раньше не обращал внимания, но стал непрерывно следить за ней, за каждым её шагом и телодвиженим. У него даже не оставалось времени на контроль за собой. Но самое главное, Он обнаружил колоссальную разницу в КПД, разницу своих и её энергозатрат на акт проживания и разницу результатов. Она скачет по жизни резвым конеком, всюду успевает, при этом фонтан сил не иссякает, а ему, чтобы быть в форме, необходимо полжизни проспать. Это начинало раздражать и вселять чувство собственного несовершенства. Рушился с трудом созданный миф о сверхвозможностях бесстрастного рационального  киборга, кратно превосходящего этих суетных людишек с их избыточными ритуалами и бессмысленными традициями, с танцами и подарками на дни рождения. Сам то он никогда не танцевал и праздников не отмечал. Для него, вообще, любой гость хуже татарина.
И эта потребность следить за ней рождала концентрированную ненависть. Раньше эта ненависть была в равных долях распределена на всех живущих по справедливости, а теперь предназначалась только ей одной. Именно тогда Она и получила ключ от его квартиры. Это не было доверием, это была попытка унизить её. Он надеялся, что она станет убирать и мыть, готовить и заботиться, станет рабой. Но она ключ взяла, а домохозяйкой не стала.
Вот дура! Зачем звонить в дверь и будить его, если есть ключ? Всё эти глупые людишкины ритуалы...
Он даже пошёл на хитрость, чего раньше не умел. Купил робот-пылесос и дал ему имя Шайба (правда имя пылесосу придумала Она), и начал при ней без умолку тарахтеть о своём новом друге, демонстративно ласково называть его Шайбочкой.
Но она и не думала обижаться, потому что по-прежнему Он оставался для неё пустым местом, просто удобной вещью.
Но перемены в его поведении не могли не броситься в глаза, только она их истолковала по-своему.
Она решила, что он влюбился и от этого стал отпускать в её адрес мелкие ядовитые намёки, временами переходящие в открытый текст. Но она не была такой же, как его мать,  скандалов Он так и не добился.
Когда-то, ещё в школе, в неё вот так же влюбился прыщавый сосед на задней парте, который пытался привлечь внимание мелкими пакостями. Однажды от досады он даже стал тыкать ей в плечо циркуль. По белой блузке текла струйка крови, но она не повернулась, просто пересела через ряд.
Но тут все эти его хамелеоньи слабоядовитые покусы наполняли её дополнительной порцией самоуверенности. Он стала ещё веселей и смешливей, и однажды заявила вслух, что знает причину его тонких намёков на толстые обстоятельства.

8
Заявление случилось во время их совместного пешего перемещения из точки А в точку В без участия общественного транспорта.
Накрапывал дождь, настроение самое элегическое, зонт один на двоих. Зонт держать Он категорически отказался, мол, давай, поработай держателем для меня. Она расхохоталась и сказала, что это бунт влюблённого робота.
Реакция последовала бурная, как от глюконата кальция на спиртовке. «Змея фараона» полезла отовсюду, из глаз, рта, рук и ног и закончилась его паническим бегством прямо через дорогу, без переходов и светофоров. Он добежал до остановки и с небывалой грацией запрыгнул в переполненный автобус. Она осталась более чем удовлетворена этим цирковым представлением.
Но приходить к нему домой по привычке прекратила: ни звонков, ни визитов, пару месяцев или больше.
А ему нетерпелось доказать, как он её на самом деле ненавидит.
Первым написал в «Телегу» Он, — что у него отпуск на работе, и есть повод куда-нибудь сходить, отметить это дело на её выбор.
Она предложила пикник у реки, про себя подумав, что, «блин, в целях твоей же, дурак, безопасности, — не придётся в случае чего скакать галопом через проезжую часть».
Но всё случилось, как в тот раз, когда его назвали пугалом.
Начало бодрое: купание в речке, хождение по лесным дорожкам, комары, болтание ни о чём, вернее о текущих новостях и поляна с едой и вином. И вот тут он выдал самый главный, по его мнению, козырь в этой дебильной партии в покер.
Вдалеке мимо проходили какие-то шумные парни, и он ни с того ни с сего напомнил, что он может быть так же опасен, как и они, и никакое он не пугало.
Она хлопала глазами, не представляя, о чём вообще речь.
— В смысле? Поясни источник угрозы, – заугорала она. Ты ж всегда прятался за моей спиной от официантов, полиции, контролёров в автлбусе.
— А в том смысле, что я теперь такой же, как эти парни. Я ходил два раза к проститутке и теперь знаю, на что способен.
Она в ответ заржала, спугнув с ветки птичку.
— Тоже мне, подвиг! Это всё равно, что сходить в парикмахерскую или к стоматологу. И там, и там есть риск подцепить заразу, только  с проституткой шанс выше. Их хоть и проверяют на основные патогены, но это капля в океане из того, что передаётся половым путём.
Блин, я теперь не смогу и бутер с тобой на двоих съесть.
Это всё равно, что пожевать жвачку с пола подземного перехода. Вот и вся твоя опасность. А ты жди каких-нибудь папиллом и прочих онкогенов.
Ведь почему сейчас столько детей больных раком. А вот поэтому, что папаши и мамаши путают любовь с сексуальными услугами.
Он замолчал. Сказать было нечего. Ему даже померещилось, что он реально почувствовал в своем теле мерзкое щекотание страшного вируса, и он обречён, и пора рыть умиральную яму.
А всё Она виновата! Это из-за неё он перешагнул через край бездны. И выходит, что и правда он её любит и ненавидит «два в одном».
Пикник был окончательно испорчен. Оставалось просто разбестись по домам и никогда больше друг друга не видеть.
Это было самым разумным и рациональным.
Единственно, что стало вдруг ясно для него и для неё, что то обрюдное равнодушие, дающее свободу быть самим собой в любой момент времени без страха быть осуждённым и есть истинная любовь. И что они её потеряли окончательно.


*Гриффин - главный персонаж романа «Человек-невидимка» Герберта Уэллса в тексте произведения не имел имени, только фамилию.