Говорящая голова

Он пишет кровь — но не видал её иной,
чем в новостях, где ставят фильтр цвета.
Он пишет бой — но спал в кровати до утра,
и вздрагивал от хлопка двери летом.
Он пишет боль — но боль его — про то,
что рифма не легла на нужный слог.
Он пишет вечность — но в блокноте пустота,
и только слог навороченный помог.

Он пишет страх — как будто знает, что это,
когда дышать нельзя и пол под ногами — лёд.
Он пишет жизнь — но жизнь ушла в другое место,
в то самое, куда вход заперт наоборот.

У него есть слова. Красивые, гладкие, тягучие.
С причастиями, с деепричастиями, с «не» и «ни».
Он ставит их в шеренгу, как солдат на удачу, —
и думает, что это поэзия. А это — черновики.

Черновики чужих открытий,
чужих обид, чужих смертей.
Он мнёт бумагу — и не слышит, как воет ветер
за стенкой той, где нет гостей.

Он пишет «мы», хотя давно уж «я»
потеряно в анкетах соцсетей.
Он пишет «дух», но дышит через клавиши —
и это слышно за сто метров по сети.

И главное — он верит.
В то, что слова достаточно.
Что если трижды повторить «бессмертна душа»,
она возникнет в строчке, будто из эфира.
Но строчка — как проволока:
холодная, пустая, ничья.
Она не лечит, не греет, не убивает —
она просто занимает место.
Как он сам.

А если завтра он проснётся без чернил —
что он увидит?
Серое утро. Кофе на плите.
И вдруг поймёт: он никогда не жил
в тех строчках. Он лишь гостил в чужой беде.

И станет тихо.
Не станет рифм.
Не станет «Бога», «пули», «высоты».
Останется только он —
не поэт,
а эхо,
которое забыло, откуда взялись голоса.

Вместо эпилога

Это стихотворение — не насмешка, а напоминание.
Настоящее пишется изнутри:
из разбитых коленей, из пустого кошелька,
из разговора в три часа ночи,
из запаха дождя на асфальте,
из «прости», которое никогда не было сказано.

А остальное — только цифровой туман.