Северный свет. Армейская история моего отца

Часть первая. Лаборатория в клубе.
Мой отец не любил вспоминать армию, но если начинал — замолкал только под утро. Особенно когда речь заходила о Севере, где потом родился я, и о моём деде — его отце, который прошёл с ним всю эту историю.

Служил он в Советской армии, в фотолаборатории при клубе части. Проявлял, печатал, снимки. Делал это так хорошо, что командиры сами давали ему задания, а солдаты шептались: «Фотограф при штабе — это тебе не строевая». Но отец никогда не кичился положением. Он просто любил своё дело.

Всё изменилось, когда пришли пожарные. Им что-то не понравилось в лаборатории — то ли проводка, то ли химикаты. Приказали убрать. Отец пришёл к майору Гужватову: «Где я теперь буду проявлять и печатать?» Майор был человеком спокойным и справедливым. Он посмотрел на отца, помолчал и сказал:
— Дома будем делать. Сколько тебе надо?
— Сутки, — ответил отец, хотя на самом деле нужно было двое.
Он уже знал хитрость: скажешь двое — он обязательно урежет до одних. А скажешь одни — иногда оставят и так. Так они и работали — майор прикрывал, а отец ночами возился с проявителем и фиксажем в приспособленной комнатушке.

Часть вторая. Иван и личный знак.
Но был в части другой человек — командир роты Иван. Почему он невзлюбил отца, никто не понял. Может, завидовал, что солдат при штабе имеет больше свободы, а может, просто характер такой — не терпел тех, кто старается больше других.

Однажды отец подходит к гастроному — единственному магазину в военном городке. А там жёны офицеров. Увидели его, зашумели:
— Утекай отсюда! Сейчас Иван придёт, он тебя…
Но отец не успел уйти. Иван действительно появился, но на этот раз обошлось без крика.

А через несколько дней случилось худшее: Иван отобрал у отца личный знак. В армии это хуже, чем выговор — без знака ты никто, даже в столовую не пустят. Отец не стал бегать по начальникам. Он просто сел на крыльцо казармы — так, чтобы его было видно из штаба.

Казарма  была буквой «Г». Дорога от штаба к проходной проходила прямо мимо крыльца. Отец сидел, курил и ждал.
Вот из штаба выезжает машина. За рулём — Иван. Поравнявшись с крыльцом, он замечает отца, выходит и сквозь зубы:
— Ты чего сидишь? Я тебе что сказал?
— Вы сказали, что личный знак у командира роты. Вот я сижу и жду, когда он его найдёт.

Иван ничего не ответил, сел в машину, развернулся и уехал обратно в штаб. Через минуту из штаба выбегает его помощник, несётся к крыльцу и швыряет отцу знак. Говорят, что Иван тогда долго сидел в кабинете и молчал. Он понял: перед ним не просто «солдат», а человек с характером, которого не сломать окриком. И в этом молчании было больше уважения, чем в любых словах. С тех пор Иван отца не трогал — но и здороваться перестал.
Отец так и не понял, что это было. «Чёрт его знает, — вздыхал он, — может, просто человек дерьмовый».

Часть третья. Временный командир.
Вскоре командира части — уважаемого всеми «батю» — перевели на Дальний Восток. Вместо него поставили временного. Тот оказался из породы людей, для которых власть — это возможность унижать.
Он вызвал отца и начал:
— Бумага у тебя есть? А плёнка? На части? А ну покажи, сколько израсходовал. Наживаешься на материале!
Отец молча достал пачку бумаги, развернул её и высыпал на стол перед временным:
— Наживаюсь? Тогда ничего делать не буду.
Тот побагровел:
— Я у тебя фотоаппарат отберу!
— Как ты отберёшь моё личное? — спокойно спросил отец. — Я его сам покупал.
Но временный уже настроился на войну. Он сказал своему солдату при остальных: «От него можно ожидать всё, что угодно». И приказал отцу сдать фотоаппарат в сейф. Отец принёс.
Майора Гужватова в тот момент не было — он уехал в командировку.

Часть четвёртая. Справедливость
Вернувшись, майор быстро разобрался. Он вызвал и временного, и отца. Собрал всех, кого надо. И сказал ту фразу, которую отец запомнил на всю жизнь:
— С этого дня что он скажет — сколько ему надо и чего ему надо — делать без прикословно.
И всё. Он сказал это так, что даже временный командир, который минуту назад орал, притих. Гужватов не повышал голоса, но в его тоне звучало такое железное спокойствие, что все присутствующие поняли: этот парень — на вес золота. И за ним стоит командир, который не даст в обиду.

Больше к отцу никто не придирался. Сослуживцы стали смотреть на него иначе. Раньше шептались — «при штабе», а теперь зауважали. Знали: этот не струсит, не побежит жаловаться, а если надо — сядет на крыльцо и будет ждать справедливости хоть до утра. А когда кончилась служба, ему выдали все документы, и он уехал на Север — туда, куда звало сердце.

Часть пятая. Север. Гараж. Сани.
Север встретил его ветром и работой. Отец устроился плотником в тракторный гараж. А с ним работал и мой дед — его отец, который тоже перебрался туда, потому что семья должна быть вместе.

Делали тракторные сани. Без них на Севере никак: ни летом — везде болота, ни зимой — снег по пояс. Только на санях можно перевозить грузы: трубы, бочки с горючим, запчасти. Дед был молчаливый и сильный. Он не жаловался на холод, не спорил с начальством — просто делал своё дело. Отец говорил про него: «Он как тайга — не говорит лишнего, но если надо, то выстоит».
Отработали год. И тут отца отправили на буровую вместе с дедом.

Часть шестая. Буровая и спальный мешок.
Буровая стояла в глуши — только вагончик, буржуйка и вышка. Отец перед выездом зашёл к начальнице:
— Нам с отцом нужны спальные мешки.
Та даже не подняла головы:
— Не положено. Вы недавно работаете.
— Ночевать-то будем в вагончике? А там буржуйка — пока топишь, живой. А погаснет — и не уснёшь.
— Сказано — не положено.

Приехали на буровую. Первую ночь отец с дедом сидели у буржуйки по очереди: один час спит, другой подкидывает уголь. Но топлива было в обрез. К утру вагончик выстыл так, что пар изо рта шёл стеной. Дед молча закурил и сказал одно слово:
— Морозно.

На вторые сутки у отца начался озноб. На третьи — он понял, что так нельзя. К счастью, прилетел вертолёт с начальником. Отец перехватил его у трапа:
— Забирай меня и отца. Я не могу без спального мешка.
— В чём дело?
— Вызовите эту. Спросите сами.

Начальник вызвал ту самую начальницу. Та повторила: «Не положено». Начальник посмотрел на неё так, что она съёжилась, потом сказал отцу:
— Оставайтесь, обратным рейсом мы вам сбросим.
Через несколько часов вертолёт снова завис над буровой. И в снег упали два мешка — мягких, пуховых, пахнущих заводом и теплом. Отец говорит: «Первую ночь я спал в валенках. Так замёрз, что боялся разуться — вдруг пальцы отвалятся. Потом привык, начал снимать. Но всё равно кутался. Иначе никак».

Часть седьмая. Лето. Голод. Разгрузка труб.
Летом отправили их на другую буровую. Отработали месяц, второй — и оказалось, что есть нечего. Крупа кончилась, тушёнка — давно. Дед молчал, но отец видел, как он худеет.

До посёлка Печора — десятки километров. Только трактором, а трактор приходит неизвестно когда. И тут к берегу причалил катер с буровыми трубами. Хозяин, местный прораб, сказал:
— Хотите ускориться? Разгружайте сами. Тогда на обратном пути подброшу до Печоры.
Отец посмотрел на деда. Дед кивнул.

Трубы были тяжёлые, скользкие. Сначала сбрасывали прямо в реку — с баржи это просто. А потом пришлось поднимать их на высокий берег через перила. Отец вспоминает: «Я тогда не знал, что такое грыжа. Потом узнал. Но трубы сдали».

Катер ушёл. Они остались на берегу — мокрые, голодные, но с чувством сделанного дела. И тут проявилось главное. Когда они вернулись в посёлок, мужики в гараже встретили их уважительным молчанием. Кто-то сказал: «Эти двое не подвели. Они сделали то, что никто не хотел делать». Дед никогда не искал похвалы, но в тот раз даже он чуть заметно улыбнулся. Через два дня их подобрала попутная машина — и оказалось, что за рулём тот самый начальник, который рыбачил на дальнем озере. Он и довёз их до дому.

Часть восьмая. Ночь без заката
Отец любил рассказывать про один переход. Они с дедом шли пешком тридцать километров от пристани до посёлка. Лето. На Севере летом ночи не бывает — солнце только коснётся горизонта и снова идёт вверх.

Они шли по тундре, мягкой, как вата. В небе стояла синяя туча, а под ней — золотая полоса. Солнце зашло за край земли на минуту, и в ту же секунду туча перекрыла его. А потом край светила выглянул снова, и всё небо залилось розовым, зелёным, лиловым.

Дед остановился, снял шапку и сказал:
— Красота-то какая. За такую красоту и замёрзнуть не жалко.
Отец долго молчал, а потом ответил:
— За неё и жить стоит.

Север — это место, которое не отпускает. Даже когда уезжаешь, оно остаётся в тебе. Как та ночь без заката. Как сброшенный с вертолёта спальный мешок. Как уважение майора Гужватова, который видел в тебе человека, а не винтик. Как тихая гордость деда, который молчал, но держал спину. Как характер, который никто не смог сломать.