Театрально, хищно, умственно, истерично

Демиург онанирует умственно, мысленно, отражаясь в осколке моего испачканного золотистой спермой сознания, и множась внутри опухоли мироздания, что произросла из его болезненного пребывания за гранью функционирования миллиардов индивидуумов, через которые проходит единый энергетический толчок, связывая нейроны, синапсы, всякие отростки и символические структуры, зрительные и речевые центры, призывая вдыхать запах гниющих осьминогов, что выброшены на берег и выпотрошены племенем до прибытия спасительного судна, застывшего в ментальной буре головных изысков ангелоподобного существа, вместившего эволюцию всех латентных повреждений и всех алогичных аквамариновых приматов, завоздушенных и занавешенных в преисподней прохладного рая; мерзкие напевы рыбного присутствия сотрясают выдохшийся воздух, дешёвое вино заполняет бокалы, влагалища, носоглотки бешеных рыцарей, вызванных на дуэль с послесмертной агонией; каждая бактерия космически мимикрирует, перетекая в газообразное естество, куб превращается в гипотенузу, в кубках, приготовленных для победителей, чьи туши, примостившиеся для ужина каннибалов, беспрестанно чествуют падшие призраки, булькает та же сперма и ещё менструальная кровь, пот, слёзы и гнойные выделения, всё это подаётся с жадными призвуками, с нервными тиками, с желчным подрагиванием на сардонически скроенных губах, с математически выверенной, но надтреснутой походкой, вне осознания политического курса, вне осознания религиозного поклонения вывернутым идолам, вне загустевших в черепной коробке психотических язв, хотя без них дело не обходится, и юродивых, пропахших мочой и вязким сигаретным дымом, приглашают на бал, чтобы продемонстрировать чудеса современной медицины, выставив их очередными подопытными кроликами.
Мне так больно, что я блюю всей своей сущностью в нейросетевую анатомию, в хищные каналы межпланетной связи. Глажу пришедшего ко мне мальчика по голове, упоминая его родителей в обильных речевых конструкциях, вспоминая, как сделал их чучелами для своего богоподобного танатологического театра, как потрошил их податливые тела в своей пропахшей лекарствами и мазями лаборатории после их предсмертных хрипов, после всей той агонии, что исковеркала весь мой мелодический абсолютный слух; мальчик рыдает, плюётся и тоже блюёт нервно, животно, каскадно, он уже на грани сумасшествия; я протягиваю ему высушенный язык отца в баночке, объясняя, что это будет веским напоминанием для него о таинственности всего живого, о победе живой энергии над неживой.
Я множество раз умирал, подыхал на поле боя, я судорожно хватал почти безжизненным ртом пряный воздух, он влезал в мои лёгкие плотно, с силой втискивался, и после рассеивался; я выпускал из себя тысячу снарядов, я перебирал в пальцах древние спицы и нити, которыми связывал тела мёртвых солдат, я болел, я исходил диким страхом, ужасом, экстазом, наркоманской эйфорией, меня хватало на несколько минут, и я молниеносно кончал, стирал в пыль, в прах свой твёрдый член, стирал до кровавых ошмётков, кровь стекала по моим бёдрам, по щиколоткам, и её выпивала выкрашенная в цвет плесени промёрзшая земля, и на душе моей было погано, склизко, и я падал замертво, роняя слюну на свой вскрытый бомбёжкой живот, обезображенный скелет, вывернутый наизнанку, препарированный босховской реальностью; спустя время мои молекулы возрождались, я, как растение, начинал тянуться к небу, начинал вспоминать своё коммунистическое прошлое, до того, как стал радикальным либералом, до того, как стал антирелигиозной сукой, до того, как продал душу сексульно озабоченному дьяволу; вечный девиант, аморальный субъект, нытик, я плыл по течению магического мышления, я не был асоциальным элементом, нуждался в обществе, в восхвалении, в почитании, осознавая аристократическую природу в собственном родовом древе, тонкие пальцы и бледная кожа были тому явным подтверждением, а если брать во внимание мой накопленный культурный опыт, то я мог дать фору любым энциклопедистам и не шибко оригинального склада учёным, т****** их нормальность, их упорядоченный ход мысли, их аналитическую обложку, их повседневную осмотрительность и выдуманную уникальность.
Я беру ножницы в руки и надрезаю позвонки у уродливой созданной механиком куклы; она безумна, как мой двойственный организм, сокрытый под колкими рёбрами, шея моя покрыта шалью, парик обхватил инопланетный череп; чёрт возьми, я рассыпаюсь на части, каждый кусок жаркой плоти сочиняет свою шахматную партию, свою оперу, сдобренную авангардной грамматикой, той вековой додекафонией, что проглочена наспех коллективным сознанием всех дирижёров планетарного наития; я законсервировал днк, как нити цирковой паутины, как шелуху на древесной кроне, как психический атавизм, как бессмысленность маргинального прозябания на дне колодца; элитарное послевкусие даёт о себе знать, я сблёвываю миросистему вовне, пахнет ржавчиной и несвежим постельным бельём; мой рот перекошен, он истерично вопит, созывая многоруких кукольников и обглоданных пауками проститутов; я плачу космологическими слезами, они собираются в шарики, я швыряю формулы в демиурга, покачиваясь на стуле, ревя, как бегемот, кашляя и чертыхаясь, пытаясь добраться ментально до дофаминовой вспышки; у изголовья кровати висит мой автопортрет, написанный тушью и кровью, кровь застарела, как и тушь, прогоркла, почти испарилась; я буравлю живые ткани, в гостиной полно чучел, смазанных воском и сажей, вшитых в мировой исторический процесс; я поедаю их умственно, меня тошнит до немоты, но я продолжаю глотать их нервные структуры, мне привозят новое мясо, я глотаю его, хватаясь судорожно тонкими пальцами за блюда, за скатерть, запивая лимонно-желудочным соком, горькая усмешка вылетает из меня, я бранюсь, как и прежде, рвусь, как тонюсенькая нить, беру атлас в руки, ощущая себя невольно Муссолини или Троцким, пыль и порох забивают мои бронхи, я сражаюсь с пустотами, я - модно вырванный из контекста Дон Кихот, я - тромб внутри Бога, я - кровь в ванной, я - психопатическая тень демиурга, я - глубоко болезненный воздушный шар, который вот-вот лопнет, выпустив информационную отрыжку; мне не до высшей математики, не до интегралов, не до лабиринтов языковых извилин, не до струйки алгоритмов, поражённых проказой. 
Бьюсь в конвульсиях, припадочный циник, верующий атеист и пристыженный приматами онанист; великий мученик, затопивший вселенную кровавыми слезами, сумасшедший доктор, реставрирующий трупы пациентов в излюбленном морге, гробовщик, пропахший венками, совокупляющийся с мёртвыми невестами, старый изобретатель, создавший новейшую воинственную технику, захлебнувшийся в мареве диагональных чертежей.
Иду по площади, озлобленно, с печальным разорванным в клочья сердцем, со сломанными крыльями, с обмякшими чреслами, испитый, изжитый, использованный, как презерватив, и выброшенный из окна в самую гущу событий; архитектурные сооружения блюют величием в зрачки, во все органы чувств, ломаю их в себе, перекраиваю, сглатываю желчь, препарирую сюжеты в головном магнитофоне. Великое раздражает слизистую, как осколки апокалипсиса, как двойственные энергетические колебания антихриста, не могу переварить эту плакатную реальность, сакральное слишком сакрально выгравировано на коже бродяг, желанное выдаётся за действительное, за сбывшиеся пророчества. Мне хочется выпить уксуса, растерзать себя подкожно, внутримышечно, вырвать сердце из груди, порезать его на множество зеркал, чтобы потерять самоидентификацию. Каннибал, умственно-телесный, априори не может быть человеком, не может быть явленным через синтез высокоорганизованных клеток, он похож, скорее, на примата, на животное, на первобытное хищное животное.
Ешьте же мою плоть, вталкивайте в себя, и пусть звучит музыка Мартынова и Эйнауди невпопад, не сообразно завершённому многообразию двигательных столкновений отдельных смысловых историй, ведь я просто рептилия, древний астрономический рептильный мозг, не смазанный машинным маслом, шестерёнки ужасно барахлят и тревожат возвышенное.
Демиург предельно душевно болен и умер внутри меня, внутри моего паноптикума, внутри моего театра, внутри моей вывешенной на всеобщее обозрение истерии, что заполнила ущелья памяти. Я вывернул в себе онанирующего ментально демиурга, я сам стал онанировать рассудочно, я сам стал играть со своим внутримозговым стеблем, играть до изнеможения, до агонии, до нирваны. Я умер и не воскрес, ибо воскреснуть на судне, попавшем в параллельное пространство, попросту невозможно. Всё исчезло во мне, все отрезки, все длительности, все механизмы. Я стал никем и ничем, нулевой точкой вдали от безмятежного расстояния, связывающего одно небесное тело с другим, одну галактику с другой, одну мультивселенную с иной мультивселенной. Я выдохся, как ром, как шампанское, как слюна на языке. Я перестал быть проводником. Перестал быть чьей-то гниющей фантазией. Я исчез.