Наука поэзии

   Знаете ли вы, почему большинство современных стихов забывается на следующий же день? Челябинский поэт, историк и искусствовед Владимир Кап взял на себя смелость напомнить нам о забытых законах стихосложения, которые сегодня, увы, почти не применяются. Перед вами редкий образец поэтического трактата, созданного в лучших традициях античности. Следуя за Горацием и греческими классиками, автор написал «Науку поэзии» в стихах — труд, который учит не просто рифмовать, а мыслить размерами, чувствовать ритм и уважать каноны стиха. Здесь и элегический дистих, и гекзаметр, и почти забытые логаэдические строфы, о которых сегодня знают лишь единицы.

   Строго, остроумно и без снисхождения к незнанию. Осторожно: после прочтения вы уже не сможете смотреть на рифмованные строки по-прежнему.




                • • • • • • • • • • • •



Каждый
истинно разумный человек,
способный совершать благородные поступки,
понимает, что он достоин того, чтобы о нём упоминали добрым
словом не только при жизни, но и в будущем. И, понимая это,
он стремится совершать добрые дела. Потому таких людей,
называя добродетелями, славят в веках. Таковым был Меценат,
прославившийся своим бескорыстным покровительством талантливых
людей, ибо он понимал, что если одарённый человек будет тратить
драгоценное время на добывание хлеба насущного, то он при всех
его гениальных дарованиях ничего выдающегося не создаст.
И, понимая это, Меценат предоставлял одарённым все условия
для творчества. Потому один из его величайших подопечных,
Квинт Гораций Флакк, воспел Мецената в первой же своей
Оде; две строчки из коей использованы в этой эпиграмме,
где автор, сетуя на отсутствие теперь благодетелей,
обращается следом за Горацием к Меценату:

«Славный внук, Меценат, праотцев царственных,
О отрада моя, честь и прибежище!»
Ты воспет в сих стихах Од благодарственных
Тем, кого увенчал, дав и убежище.
Рад воспеть бы и я в Одах просторнейших
Благодетелей дар, но… нет достойнейших.

Так будьте ж достойными Од благодарственных,
стремитесь совершать
добро!

ВЛАДИМИР
КАП               

               


 
                НАУКА ПОЭЗИИ

Небо внушило мне мысль воссияньем божественным Нимба. 
О! Да помогут мне боги Обители Царской Олимпа, 
Мысль сию в жизнь воплотить да во благо чудесного рода, 
Сделать законом её для пиитов, а также и народа.
Коль незнакома наука поэзии пишущим «эта», 
Вынужден я изложить здесь её и для горе поэта, 
Коего радует чушь, зарифмованная им «удачно», 
И для того, кто перо уже точит своё и прозрачно
Нам намекает настойчиво, пред объективом при этом 
Наскоро что-то рифмуя, «мечтат» стать известным поэтом. 

   Если традиции следовать и её в сердце носить, — 
Нужно богов олимпийских о благословеньи просить,
Как это древние греки в начале поэмы писали. 
Им вторя, древние римляне свитками Рим сотрясали.
Так здесь и я, словно грек, обращаясь всё ж к Феб Аполлону, 
Благословенья прошу, взор подняв на Олимп к небосклону.
И к Артемиде сестре его, юной богине прелестной, 
Что Афродиту затмив красотою своею небесной, 
Яркой звездою взошла на Олимп свой родной и прекрасный. 
Просьба и к ней: благословить труд мой адский и столь же ненастный.
Для тех поэтов «ненастный» он, кто не читал ещё труд, 
Тем же он будет приятен, кто мысли его перетрут. 
Время пришло пиэрид просить — муз Аполлонова хора 
Благословение дать на сей труд и ему же простора.
Благословенье же от Каллиопы всех муз мне дороже. 
Эпоса Муза, да будь благосклонна! Богиня ведь всё же!
Ты превосходишь и силой, и славою, и красотою 
Ор и Харит — этих граций, и мудрой своей простотою.
Оры, Хариты — богини и грации, и красоты, 
Вы средь богов олимпийских, как вешние наши цветы, 
Будьте же так благосклонны и, как подобает богам, 
Благословите мой парус, направьте к родным берегам.
Там в необъятных просторах меж морем и шири полей, 
Там и создам я науку под сенью родных тополей. 
Но, вдруг придя в недоумение и, чтобы насытить запросы 
   Суперневежества, некто извергнет тотчас же вопросы:
Что навело, мол, тебя вдруг на мысль и на труд этот адский? 
Спросит поэт и крестьянин, и так обыватель всяк градский. 
С детства я был покорён поэтической музыкой слова 
И очарован я был ею в юности снова и снова.
Но, наслаждаясь чужою гармонией песен чудесных, 
Выплеснуть рвалась душа сонмы песен родных и прелестных.
Есть и важнее причина во мне пробудившая страсти 
«Адский» сей труд написать, подчинив мою жизнь его власти:
Эра невежд поэтических слишком уж в них затянулась. 
Видно, ещё на роду им Фортуна всем зло улыбнулась. 
Древние греки, создав строгих правил известной науки 
Своды и, их передав древним римлянам в верные руки.
Славу и память в веках обрели в необъятной вселенной 
Средь необузданной черни и знати чванливо надменной. 
Но, не смотря на наследство, свидетелей творческой муки, 
И, не смотря на сей свод поэтических правил науки,
Да и не зная о нём, всяк поэт и невежда на свете, 
Радостно строчки рифмуя, гения мнит на Планете. 
Много безграмотных ныне поэтов, возжаждущих славы, 
Бродит по странам далёким и по закоулкам Державы.
Век поэтических неучей — полторы тысячи вёсен —   
Тянется уж без науки, как барк без руля и без вёсел. 
Пишет элегии ямбом невежда, не ведая правил. 
С текста чернила текут, он же глупость в печать уж отправил.
Круто строчит он поэмы, где те же замученны ямбы. 
Проще б идти по дороге из рытвин, ухабов и ям бы, 
Чем всё строчить эпиграммы не в дактиле, а, вдруг, и в хорее, 
Видно, невежде не видно, иль кажется так веселее.
Знать надо: в русской печи, как витые пекут калачи. 
Так же, не зная науки, зелёных стишков не строчи. 
Трудно смешнее найти ту пародию в мире, чем эта 
Горе-поэма на час — сочинение горе-поэта,
Где вместо дактиля он нацарапал пошлейшую тему 
Ямбом её исказив, а затем амфибрахием следом.
Это меня, удивив, даже вызвав во мне возмущенье, 
Тотчас на мысль навело написать для писак наставленье.
Нужно конец положить произволу в прекраснейшем деле, 
Правду от лжи отделить в поэтической псевдокуделе. 
Нужно науку о том изложить без сует и без муки, 
Правила стихосложения и все законы науки.
Твёрдо решил изложить я науку поэзии греков 
И научить сей науке германцев, славян и узбеков. 
Первую часть написал древний римлянин славный Гораций. 
Все её знают поэты от малых и до величайших из наций.
Мне ж суждено написать часть вторую и вскрыть в ней секреты, 
Кои встарь были известны, но знали, чтоб ныне поэты. 
Всё живёт в мире по правилам и по законам природы. 
Вирусы, бабочки, птицы и все на планете народы.
Есть и законы в искусствах, есть в этике тоже законы. 
Не обошли и поэзию строгих законов каноны. 
   Первыми были во всём и в поэзии первыми были 
Славные древние греки, чем в тысячелетьях прослыли.
Греки всему у природы учились, — увидеть мы можем. 
Сами науку прочтём и другим мы освоить поможем. 
Чем хороша наша речь — краснобайством иль вычурным слогом? 
Тем и другим хороша, если хлам позабыть за порогом.
Греки не только красою природы могли любоваться, 
Но и прекрасною речью умели взахлёб упиваться. 
Что и заметив однажды в речах ненароком у друга, 
Слог начал грек подбирать. Помогла ему в том и подруга.
И зажурчала ручьём речь сказителя старого деда 
В сопровождении лиры — как песня седого аэда.
Ритм и размер обретя — верные ориентиры, 
Речь стала лирикой зваться, что пели аэды кумиры.
Речитативом они нараспев свою лиру певали, 
Тайны гармонии вечной под звон лир познавали. 
Первой древнейшей системой была силлабичность сложенья, 
Где у обоих стихов были равные их положенья.
Равное было число всех слогов поэтических строчек — 
Словно на ветке из пар восседает компания почек. 
Хоть не мудрёная, вроде, наука, но знать её надо, 
Чтоб называться поэтом, как предначертала Паллада.
В этом поможет нам всем изучаема нами же тема: 
Стихосложения и силлабических правил система. 
Слово «syllabe» (по-гречески «слог») даёт имя и схеме — 
Стихосложения сей силлабических правил системе.
Альфою этой науки и древней поэзии греков 
Стал стихотворный размер, что имел в прошлом много успехов. 
Это двусложные стопы с ударным в них первым же слогом. 
Им начинались все песни, и он их вершил эпилогом.
Это хорей. В нём все песни веками певали и снова 
В мелике песне он стал древнегреческой лиры основа. 
С тех пор мелической лирикой песни сии называют 
И до поры сей, казалось бы, лиру хореем слагают.
Встарь старину преглубокую греки стихов не писали. 
Грусть ли, веселье ль всё в мелике устной они воспевали. 
Мифы до нас донесли старины угасающей звуки. 
Песен мотивы в них слышатся — устного творчества муки.
Ранней весной за околицей средь изумруда полей 
Девушки песенки пели под сенью родных тополей.
Радость свою изливая, весною они мелику пели, 
Песенки хором слагая под звуки пастушьей свирели.
И, будто песня питала: в лазурь потянулись ирисы, 
В горной долине очнулись друзья тополей, кипарисы 
Так один из законов словесности нашей рождался 
И в древней лире веками поэтами он утверждался.
Главной же гордостью стала мелической лирики эта 
Исстари форма элегий желанных любого поэта. 
Лоно мелической лирики вечно гордилось стихом, 
Что заключал элегический дистих, и славно притом.
Это трёхсложная дактиль стопа с удареньем на первый. 
«Дактилем» эту стопу — «указательным пальцем», коль первый, 
Все называли и всегда её так же певали 
Тихим вполголоса хором, когда и стихов не писали.
Это трёхсложная дактиль стопа с удареньем вначале. 
Шесть таких стоп в одну строчку уж греки давно закачали. 
Крайне последняя дактиль стопа на слог, на два короче. 
Нижняя, следом за первой строкой, ещё первой короче.
В ней лишь четырнадцать только слогов, иль по семь в полустишьях. 
То — элегический дистих и пелся он в будней затишьях. 
Пели элегию в будни лишь, — грусть воспевали. 
В праздники пели б её, то тоску бы она навевала.
«Прежде в неравных стихах заключалась лишь жалоба сердца», — 
Так о ней верно Гораций сказал без насмешки и перца. 
Встарь старину преглубокую греки стихи не писали. 
Грусть ли, веселье ль всё в мелике устной они воспевали.
И лишь в эпоху, когда греки стали записывать мысли, 
Стали писать и стихи, кои в мелике раньше лишь висли.
Кстати, о слове «стихи», что по-гречески stichos — строка, 
Коя в поэзии стала основой стихов на века.
В эру ж поэзии, где безраздельно главенствует рифма, 
Нет для элегии рифмы, в ней действуют правила ритма. 
Вот почему, и не только сегодня не пишут элегий. 
Эти не знают о них, те ж во власти мерил привилегий.
И элегическим дистихом, коим элегии пели, 
Греки сочли эпиграммы писать и весьма преуспели. 
Нет тут, пожалуй, нужды изучать эпиграммы строенье. 
Всё, как в элегии, в ней, лишь её веселей настроенье.
Надо сказать, лишь одно о значении слов EPI-GRAMMA. 
Над-пись — значение их. Тут и вся их, казалось, программа. 
Надписи делали встарь на предметах — богам и во храмы, 
Где, возложив на алтарь, вслух читали свои эпиграммы.
Сим элегическим дистихом и эпиграммы другие 
Греки писали на радость свои пожеланья тугие. 
Делали надписи в древности и на предметах друг другу 
В дар предназначенных, радуя брата, отца иль подругу.
Той же строфой элегической, что в дар богам посвящали, 
И эпиграммы с сатирой в характере греки писали. 
Вся эпиграммы строфа не сменила строенья, фактуры. 
Всё, как в элегии, в ней лишь сменила характер натуры.
Сей эпиграммой неласковой то, зачастую, жестокой 
Грек бичевал и порок, и повадки толпы однобокой. 
   Сей элегический дистих, что другом был для эпиграммы, 
Испоконвек был желаем и другом стал эпиталамы.
Эпиталама подруг — это песня прощанья с подругой, 
Коя с прощальной слезой из подруги уж станет супругой.
Эпиталаму на свадьбе ей хором подруги слагали 
И с ней, с невестой подругою хором её исполняли.
   Той же строфой элегической гимн эпиникия сложен. 
На Олимпийских лишь играх такой гимн был только возможен. 
В честь победителей пел эпиникий хор громогласный. 
Вместе с певцами звучал и оркестр музыкантов прекрасный.
Памятники им ваяли под сенью Афины Паллады; 
Заведено так уж было обычаем Древней Эллады. 
   Сей элегический дистих и в камень-плите высекали 
И в эпитафии ткань в день печали его облекали.
И на столбах верстовых там видны были метки печали, 
Кои глубокую скорбь у оставшихся жить отмечали. 
Путник случайный бредёт, эпитафии текст он читает, 
Голову низко склонит и в дорогу печально шагает.
   Снова вернёмся к трёхсложной стопе, кою звать амфибрахий. 
Темп её песен неспешен, подобен ходьбе черепахи. 
Да, пели мелику этой стопой, что зовут амфибрахий. 
Пели, когда вдруг к невесте нагрянут нежданные свахи.
В общем строю хоровых голосов и звучал амфибрахий. 
Мелику терцией обогатив и, отбросив прочь страхи, 
Песней он вдруг о себе заявил на весенней поляне, 
Где свою радость собрались излить в песнопеньях селяне.
   Это — трёхсложная тоже стопа с удареньем на средний. 
Радость звучит в сей стопе, словно день распогодился летний. 
Мелику девушки пели, прыгнув внезапно на среднем, на слоге, 
Словно они вдруг споткнулись о брус на высоком пороге.
Сей инцидент послужил превращению мелики в танец. 
Девушки всем хороводом плясали, и гость их — испанец. 
Мелика танцем вдруг стала, и словно один человек, 
В пляс там пускались все: русский, испанец и грек.
   Кто же такой «амфибрахий» и как переводится он? 
Слог сей ударный в стопе безударными он «окружён», 
Словно в безлюдной степи, где простор необъятно широкий, 
Радуя сердце и взор, возвышается дуб одинокий.
   Мелику пели и третьей трёхсложною прежде стопою, 
Что, уложившись в двустишье, любимою стала строфою. 
Эта стопа с удареньем на третий, на слог. Два же молчали. 
Сей стопой пели когда-то и грусть, и тоску, и печали.
Это анапест-стопа — «напротив» перста указательного, 
Дактиля, как бы, напротив и здесь обязательного. 
И самые грустные песни анапестом пели всегда. 
Не было их задушевней, прекраснее их никогда.
   Вновь же вернёмся к трёхсложной стопе, кою дактилем звали. 
К той, что поэмы, сатиры нам древние греки писали. 
Все шесть трёхсложных стоп и с ударением на первый слог 
Греки «гекзаметром» весь «дактилический» звали сей слог.
Этой стопою солидной слагали солидные темы. 
Тень отражали сатиры, а свет воспевали поэмы. 
Этот размер оказался счастливей других и богаче. 
Муза его Каллиопа приметила, знать, не иначе.
И помогла нам создать дактилический стихос гексаметр, 
Что для создания эпоса лучшим стал — сильный параметр. 
Этим могучим размером могучих людей воспевали, 
Чтоб на своём они славном Олимпе всегда пребывали.
   Греками были открыты все пять стихотворных размеров.
И, чтоб напомнить о них, назову я все пять их примеров: 
Ямб и хорей, амфибрахий, анапест и дактиль. Примеров 
Пять я привёл. Сколько греки открыли для нас и размеров.
   Мелику пели ещё в трёх размерах природных, 
Сейчас их рассмотрим, в них отзвук времён благородных.
   Жил в восьмом веке поэт да к тому же был очень неплох. 
Как человек — удивительный. Имя его Архилох.
Первым открыл он в поэзии новый размер стихотворный. 
Ямбом в честь нимфы назвал, — то смешной, то сурово притворной. 
Это двусложная просто стопа с удареньем направо. 
И потому она ярко звучит, даже бойко и браво.
Ямб был причиною первых и логаэдических строф. 
Бурно внедрившись в поэзию, вызвал волну катастроф. 
Ямб шестистопный попарный был триметром назван однажды, 
Или SENARIUS-ом — «шестеричным», что сказано дважды.
   Но есть и метры другие. Помимо размеров природных 
Создано было немало искусных и их производных. 
Древними греками были придуманы новые метры. 
Создали их поэтически сверходарённые мэтры.
К новым размерам отнёс Архилохом открытый сей ямб. 
Влившийся в стих органически, ямбову втиснув стопу, 
Логаэдическую он собою создал и строфу, 
В коей написана первая строчка хореем стопою,
Но замещён был хорей здесь ямбической строчкой второю. 
   Три строфы логаэдических создал для нас этот гений. 
Правилам всем вопреки их громко читал и без пений. 
Ямб свой читая без музыки, в такт ударял он копьём...
Ибо ни с лирой, ни с флейтою не было друга при нём. 
   Третью в пример приведу и без лишних поведаю слов: 
Сложная эта строфа среди всех «Архилоховых» строф. 
Первая строчка строфы — это дактиль, а также хорей.
И лишь вторая — из ямба упругого, словно Борей. 
И вот как ямб, он в сознание быстро внедрился, 
Вытеснив метры родные, в поэзии новый размер закрепился. 
Ямбом сонеты писали и Данте, и Франческо Петрарка.
С них Ренессанс начался, вспыхнув вдруг ослепительно ярко. 
Ямбом теперь все строчат, без стыда, и без муки. 
Ямбом строчат всё подряд. И, не зная законов науки, 
Ямбом элегии лепят и ямбом поэмы строчат,
Будто законные метры, попрятавшись в щели, молчат. 
Ямбу ж… подстать эпиграммы с характером бурным его. 
Он с элегическим дистихом в пыль перетрёт хоть кого. 
   Как образуются свежие стих иль стопа,
Или вся логаэдическая с новым ритмом строфа? 
Если нам нужное слово нельзя уложить в данный стих, 
Иль заменить его из многих словом другим бы из них, 
То, оставляя словцо с его чуждой для старой стопою,
Смешанный стих создаём и уж пишем новейшей строфою.
Но не одну лишь строфу, где для нового ритма приволье, 
Вытеснившего стопу и, устроившего там раздолье, — 
Созданной нами строфою, всё пишется стихотворенье.
Или какое другое серьёзное произведенье. 
Так ненароком строфа получилась и у Архилоха, 
И уж затем у других сочинилась, и тоже неплохо. 
   В веку так шестом, иль седьмом, что до эры, до новой
Поэт жил прекрасный под сению рощи кленовой. 
Во граде родном Митилене на острове знойном Лесбосе, 
Где в хорах кифар девы пели на нежном авлосе, 
Там также родился Алкей, знаменитый особой стопою.
Пошёл он в сложенье стихов необычной своею тропою. 
Сложная эта строфа, как и многих античных поэтов, 
Неприменяема ныне, хоть нет в ней особых секретов. 
   Остров славнейший всё тот же, столица его Митилены
В роскоши тихих садов, в окруженьи валов морской пены, 
Родиной был и Сапфо, гениальнейшей греческой девы, 
Славившей жизнь и любовь, но и мелики древней напевы, 
Созданы были и ею свои гениальные строфы.
Не создавая фурора и, не причинив катастрофы, 
Дева своим дарованьем из мели;ки сделала клады. 
Золотом строф своих в лиру она привнесла свои вклады. 
Как каменистую речку, Сапфо её мать нарекла.
Имя её же и носит прекраснейшая та строфа, 
Как в поэтических дебрях торёная ею тропа. 
Сафовой или сапфической эту строфу называют. 
Но её, как и другие, теперь уже не применяют.
   В пятом-четвёртом веках удивительный славился дар. 
То ученик поэтессы Коринны известный Пиндар. 
Он победителям в играх писал в эпиникиях славу 
Сложным размером своим на потеху толпе, её нраву.
Тем и прославился он, что не зная совсем, будто, меры, 
Как в половодье река, расплескал в стихотворстве размеры. 
   Здесь разберём холиямб — усечённый ямбический триметр, 
Где среди прочих в последней стопе, как неполный здесь и метр.
Ямб заменён на хорей, хотя вовсе он и не хорей, 
Где он тотчас же споткнулся, как раненый в ржи воробей. 
Ямбом хромым и назвали, что, будто, споткнувшийся такт. 
Создал же сей холиямб гениальный поэт Гиппонакт.
   К радости нам подарил и не менее щедр третий век, 
Век тот, когда появился в поэзии гений Фалек. 
Созданный логаэдический стих и его же стопа, 
Стали носить его имя — «фалековы», как и строфа.
Созданный логаэдический одиннадцатисложный стих, 
Коим он в тысячелетьях прославился, тоже утих. 
В том же счастливейшем веке, о чём сообщить я вам рад, 
Жил гениальнейший мастер по имени Асклепиад.
Пять строф логаэдических он создал и нам подарил. 
Вот, мол, пожалуйста, пользуйтесь, пять вам дарю я мерил. 
Больше всего, чем кто-либо дал логаэдических строф. 
Но и он больше всего претерпел за века катастроф.
Нам он оставил на память «большой» да и «малый» стихи. 
Ими теперь уж не пашут, — притуплены все лемехи. 
   Это собранье размеров теперь никому не известно. 
В жизни бытуют природные метры теперь повсеместно.
Но надо правду сказать бы, для коей затеян сей труд, 
Что те ж природные метры груз функций теперь не несут. 
В творчестве горе поэтов, не знающих творчества муки, 
Легче ведь строчки строчить, не зная законов науки.
Рифмы плетут и стишочки, поэзией их называют. 
Древних поэтов размеры теперь уже не применяют. 
Странно же?! Но почему?! На вопросы и на возмущенья 
Есть и простейший ответ и простые тому объясненья:
Нынче поэты науки поэзии вовсе не знают 
И о её существовании даже не подозревают. 
Знающим на то плевать. Не поэты они потому что. 
А коим надо бы знать, но не знают, а знают не ту, что…
Знаний поэзии требует от виршеплёта невежды, 
А ту, что лёгкую славу сулит, в них вселяя надежды. 
Пишут строчат как придётся. Ведь толпы, как мы же, не знают 
Этой науки, мол, и потому её не понимают.
Пользуясь смело невежеством писарей разного рода, 
Но ещё более — дикостью и бескультурьем народа, 
И, опираясь на пошлости, и на родную бездарность, 
Смело плетут свою глупость в обмен на толпы солидарность.
Эту возню стихоплётов, что в мире едва замечают, 
В мире ж невежд стихоплётов поэзией величают. 
   Так что, вернёмся к науке и правил её пару вспомним, 
Также здесь и о законах её кое-кому мы напомним.
Требований только лишь два к поэтам у этой науки. 
Оба их нужно запомнить и оба их взять напоруки.
Первое требование: законы науки чтоб знать. 
Ну а второе: чтоб строго и грамотно их применять.
Вот они правила эти, да, да и законы к тому же. 
Знайте, чтоб не оказаться бы вам в поэтической луже. 
Здесь повторю вам науку поэзии внятно и вкратце, 
Чтоб повторяли вы в будни, в праздники, а также и в святцы:
Лирику пели вначале. Писали ж хореем стопою. 
Пели её и затем стихотворною мерой иною, 
После открытия ямба и ямбом певали стопою. 
Но прежде ямба писали дактилем мерой верстою.
Этот размер оказался счастливей других и богаче. 
Муза его Каллиопа приметила, знать, не иначе. 
И помогла им создать дактилический стихос гексаметр, 
Что для создания эпоса лучшим стал этот параметр.
Этим гексаметром в древности и создавали поэмы, 
Драмы писали, науку и не было в этом проблемы. 
Также эпистолы были, написаны были сатиры. 
Здесь поносились пороки, а там воспевались кумиры.
   Эпосом творчество не завершил ещё дактиль своё. 
Он отольёт его в бронзе и в злате покажет литьё. 
Этим гекзаметром создан был и элегический дистих, 
Коим писали элегии, благодарив за то сий стих.
Дистихом сим и другие творили эллины программы. 
В дар на предметах богам были писаны и эпиграммы. 
И эпиграммы писали потом на предметах друг другу, 
Чтобы поздравить друзей, домочадцев своих иль подругу.
Этим же дистихом писаны и эпиграммы сатиры, 
Где потрошились пороки и зло человечка-задиры.
Здесь приведу я в пример эпиграмму из творчества грека, 
Гения средь остроумных, поэта четвёртого века:
«Вот Демодоково слово: Хиосцы, — не тот или этот, — 
Все, кроме Прокла, дурны; но из Хиоса и Прокл». 
Пять стихотворных размеров природа нам всем подарила. 
В трёх поэтических формах она их навечно сварила.
Песням мелической лирики все пять подвластны размеров. 
Все они есть в сей науке, как пять образцовых примеров. 
Вот элегический дистих элегию нам подарил 
И ещё шесть стихотворных сестёр в нём он нам разместил.
Древним размером гекзаметром греки писали поэмы, 
Также сатиры, эпистолы, драмы, науку, но схемы 
Древней поэзии предков столетиями не меняли. 
Этим могучим размером могучих людей воспевали.
   Вся здесь наука поэзии, вроде, изложена внятно. 
Разве без юмора только лишь и не совсем уж занятно. 
Но это всё же наука, хоть в ней математики нет, 
Кроме намёков ритмических, — ни для кого не секрет.
Следовать нужно лишь правилам, да и науки законам 
В творчестве сим поэтическом, следуя строго канонам.
   Помню, один стихоплёт, а иначе о нём и не скажешь,
Глупости, вдруг, обронил. Промолчал я б, да тут всё расскажешь:
«Я вам скажу сейчас вот что: зачем, для чего что-то знать?
 Главное в нашем-то деле ведь лишь хорошо бы писать.»
Как же ты так, собрался, не зная науки поэмы писать?! 
Ведь и для худа науку должны хорошо изучить.
Если туман в голове и незнанье науки при этом, 
Слава твой мозг бередит, то нельзя тебя звать и поэтом. 
Ты пред базарной толпой, что тебя за бездарность возносит, 
На седьмом небе живёшь. От того тебя в глупость заносит.
Ты размышляешь: «О чём нацарапать стишки бы для славы?»
В поисках славы готов ты свершить во вселенной полёт. 
Сделай ты людям добро, а уж слава тебя вмиг найдёт.
Ты ж норовишь возвести кровлю раньше фундамента дома: 
Славою бредишь с пелёнок, в мозгах же пустая солома.
   Вспомним Гомера, Сапфо, Архилоха, Алкея поэтов. 
Творчество их гениальное лучше умнейших заветов.
Созданное не для славы и не для корыстного торга, 
А, как вулкан, извергало потоки живого восторга. 
И не для славы трудились Франческо Петрарка и Данте, 
Пушкин и гений Есенин, великие наши таланты.
Душами чуткими создано творчество их не для славы. 
Слава ж сама их нашла на просторах Вселенской Державы. 
Даже немалый в зачатке талант будет носителем скуки, 
Если он, как алмаз, а не бриллиант, — будет жить без науки.
Если ты вдумчив, серьёзен — изучишь науку. При этом 
Будешь сиять и сверкать, и тогда называться поэтом. 
Если ж по-прежнему будешь в поэзии лишь рифмовать, 
Значит, удел твой — бумагу марать, а не душу взрывать.
   Кстати, не лишне нам будет сказать о не менее важной, 
Даже и более трудной проблеме нашей науки отважной. 
Мало её изучить, надо пользоваться ей научиться, 
А не плести стихоплётницу, что под рукою случится.
Как в том журнале «Уральская новь» с попустительства мира, 
Где б взорвалась возмущеньем видавшая виды сатира, 
Где стихоплётка, вконец разложившись, бормочет в журнале: 
«Я бы ему и дала, / но тут пауза / но не в Валгалле».
   Чтобы подняться в конце-то концов нам над мерзостью этой 
И над пустой, «поэтической», пошлой газетой, 
Необходимо, чтоб знали науку не только поэты, 
Но и редакторы книг и журналов, а также газеты.
Где образованный муж, но, а лучше б ещё просвещённый 
Литературный редактор, уж коли в сие посвящённый, 
Делом бы сим управлял. Принимая товар для изданья, 
С первого же взгляда б он мог видеть ложь или правду созданья.
Созданный кем-то поспешно и, названный «труд» эпиграммой, 
Рифмы бездумно сложив и назвав это эпиталамой. 
Где просвещённый редактор, каких нет давно уж в помине, 
Мог бы тотчас всё понять в поэтической этой трясине.
И отличить, как прохладу от жара раскалённейших «afi-й», 
Так же и всю грусть элегий от скорби любых эпитафий. 
Должен он отличить тон эпистол от тонкой сатиры, 
Где поученьями учат, а там в пыль громятся кумиры.
Дактилем все шестистопным, как древние греков поэмы, 
Пишут сатиры, эпистолы/эпосы и те же поэмы. 
   Эта Наука написана, как говорил уже выше, 
Чтоб навести нам порядок в поэзии, данной нам Свыше.
Чтоб стихоплёты-невежды не формировали б неверных 
Знаний у славных людей, как и страх у людей суеверных. 
Чтоб не сбивали с пути людей наших добрых и славных 
И уж тем более юных и старцев, и всех православных.
Если поэзия чья-то да не соответствует формам, 
Строгий редактор! Турни сих творцов к их исходным платформам! 
И подари в назидание эту Науку при этом, 
Чтоб она знанья дарила и старым, и юным поэтам.

18.08.16

               • • • • • • • • • • • •