Аналитика перевода. Живой или мёртвый

Аннотация

В статье на материале перевода Послания Иакова (1:1–2:13) в «Word Biblical Commentary» анализируются конфессиональные и методологические искажения, присущие так называемому «академическому» переводу Священного Писания.

Демонстрируется, каким образом богословские предубеждения переводчиков — заниженная Христология, социально-экономический редукционизм, догматическое представление о «примитивности» апостольского богословия — проникают непосредственно в текст перевода, подменяя собой живое слово Апостола.

Показано, что подобный перевод, при всей его филологической оснащённости, не столько открывает читателю Писание, сколько навязывает ему заранее заданную, идеологически мотивированную интерпретацию.

Введение

Перевод Священного Писания никогда не является технически нейтральной операцией.

Всякий переводчик, сознаёт он это или нет, исходит из определённых богословских и методологических предпосылок.

Однако одно дело — неизбежное влияние традиции, и совсем другое — намеренное искажение текста в угоду господствующим академическим теориям.

Современные «научные» переводы, ярким представителем которых является «Word Biblical Commentary», при всём их филологическом блеске, нередко подменяют апостольское слово конструкциями, рождёнными в кабинетах западных университетов.

Цель настоящей статьи — на конкретных примерах из перевода Иак. 1:1–2:13 показать, как это происходит.

1. Занижение Христологии: отказ исповедовать Божество Христа

Уже в первом стихе Послания переводчик сталкивается с выбором, имеющим прямое догматическое значение.

Греческое выражение «дулос Теу кай Кюриу Иесу Христу» (слуга Бога и Господа Иисуса Христа) может быть понято двояко.

Ряд авторитетных учёных, упомянутых в самом комментарии (Мотиер, Скейр, Вуга), предлагают перевод «слуга Иисуса Христа, Который есть Бог и Господь». Такое прочтение видит в этом стихе прямое исповедание Божественности Христа.

Однако переводчик WBC отвергает эту возможность.

В своём переводе он ставит: «[От] Иакова, слуги Бога и Господа Иисуса Христа», тем самым разводя «Бога» и «Господа Иисуса Христа» как двух разных адресатов служения.

Основанием для такого решения объявляется отсутствие артикля перед словом «Бог» в греческом тексте, а также «примитивность» богословия послания:

«столь явное приписывание Божества Иисусу редко в Новом Завете и маловероятно в этом письме, которое считают примитивным документом» (“such an explicit ascription of deity to Jesus is rare in the NT and is unlikely in this letter, which he takes to be a primitive document”).

Здесь перед нами не филология, а богословская цензура.

Переводчику предоставлена лингвистическая возможность исповедать Христа Богом.

Он отказывается от неё, ссылаясь не на грамматику, а на свою теорию «богословского развития».

Эта теория, согласно которой вера в Божественность Иисуса возникла лишь на позднем этапе, является не доказанным фактом, а догматом либеральной теологии.

Именно она, а не греческий синтаксис, определяет окончательный вид перевода.

Возможен ещё и третий вариант:

Иаков, раб Божий и служитель Иисуса Христа

который уходит от бесконечных академических прений, которые с новой силой разгораются вокруг следующего текста:

Иак 2:1. Выражение «ту Кюриу хемон Иесу Христу тес доксес» переводчик передаёт как «вера в нашего славного Господа Иисуса Христа» (“the faith of our glorious Lord Jesus Christ”).

При этом он сознательно отвергает иные, более Христологически насыщенные варианты: «Господь Славы» или «Слава» как мессианский титул, заменяя их прилагательным «славный».

Как нам видится разрешение этих споров:

в первую очередь нужно выйти на оригинал и просто заучить, как там сказано и не ломать копий, как это перевести или истолковать. Просто принять как данность и не зацикливаться на этом.

2. Навязывание гипотетических контекстов: астрономическая метафора

Одним из самых ярких примеров субъективной интерпретации, проникшей непосредственно в перевод, является 1:17.

Греческий текст этого стиха, признаваемый самими издателями «наименее неудовлетворительным», крайне тёмен.

Буквально он может быть прочитан как «у Которого нет ни изменения, ни тени поворота». Традиционное понимание видит здесь утверждение неизменности Бога.

Однако переводчик WBC вводит в текст астрономическую лексику:

«у Которого нет ни колебания, ни тени, отбрасываемой затмением» (“with him there is neither wavering nor shadow cast by an eclipse”).

Слова «затмение» нет в греческом оригинале; это интерпретация, основанная на гипотезе, что Иаков полемизирует с астральным фатализмом.

Как указывается в комментарии, эта гипотеза предполагает, что «смертные верят, что находятся во власти звёздных сил» (“mortals... are at the mercy of fate... under the power of astral forces”), а Иаков опровергает это, указывая на Бога-Творца светил.

Читатель, не знакомый с греческим текстом и читающий этот перевод, неизбежно заключит, что Иаков использует специальную астрономическую терминологию. Между тем перед нами — не перевод, а монтирование в текст гипотетической полемики, существование которой само по себе ничем не доказано.

Так «научный» комментарий навязывает рядовому христианину картину мира, совершенно чуждую самому апостолу.

Видите, как всё сложно.

3. Догматическое предпочтение «примитивного» богословия

В 1:18 апостол говорит:

«Восхотев, родил Он нас словом истины».

Глагол «апекуэсен» (родил) может относиться как к первому творению, так и к новому рождению во Христе.

Традиционная церковная экзегеза всегда видела здесь указание на возрождение, дарованное через Евангелие.

Комментатор WBC, однако, в самом переводе предпочитает космологическую интерпретацию:

«Он соблаговолил дать нам рождение словом истины, чтобы нам быть некоторым начатком Его созданий» (“He willed to give us birth by the word of truth, that we might be a kind of first fruits of what he created”).

Грамматически этот перевод возможен, но выбор именно его мотивирован, как указывает комментарий, отсутствием «имени Искупителя» и убеждением, что перед нами «примитивное» Послание.

В результате читатель получает текст, в котором говорится о творении, а не об искуплении, о первом Адаме, а не о Втором. Это фундаментально меняет богословскую перспективу всего отрывка и, по сути, лишает его христианского содержания.

Что здесь и к чему?

Иаков постоянно подразумевает нечто большее и само собой разумеющееся для представителей того времени. Научные деятели нашего времени постоянно гадают, что здесь и к чему.

Таким образом, Послание Иакова представляет собой тезисное изложение основ христианского вероучения середины первого века нашей эры. Чтобы всё осмыслить, нужно всецело погрузится в ту эпоху.

4. Социально-экономический редукционизм

В 2:5 Иаков восклицает:

«Не бедных ли мира избрал Бог быть богатыми верою и наследниками Царствия?»

Выражение «тус птохус то космо» (буквально: «бедных для мира» или «бедных в глазах мира») может быть понято как указание на социальное положение, но также и как обозначение духовного состояния — тех, кто, по слову пророка, «смирен и сокрушён духом».

Переводчик WBC, однако, выбирает сугубо экономическую интерпретацию:

«тех, кто беден в глазах мира» (“those who are poor in the eyes of the world”). В комментарии он прямо предостерегает против «спиритуализации» этого понятия, настаивая, что речь идёт о «реальной экономической нужде» (“real economic need”).

Эта установка, характерная для социально-ориентированной западной теологии, сужает смысл апостольских слов, лишая их того духовного измерения, которое было очевидно для ранних писателей.

Бедность здесь перестаёт быть путём к Богу и превращается в некий социальный статусом, связанный с материальной нуждой и поэтому требующим земного перераспределения. Это уже не Евангелие, а социология.

5. Субъективный выбор вариантов

Наконец, следует отметить, что даже в тех случаях, когда текст допускает несколько равноправных прочтений, переводчик систематически выбирает то, которое поддерживает его общую концепцию.

Так, в 1:13 слово «апейрастос» переводится как «не может быть искушаем злом», что подразумевает пассивное значение, хотя активное значение «не искушает злом» также возможно и лучше согласуется с последующим «и Сам не искушает никого».

В 2:4 глагол «диекритэте» переводится как «вы стали разделены между собою» (“become divided among yourselves”), а не «стали различать» или «усомнились».

Это решение позволяет переводчику вписать стих в гипотезу о расколе в общине по социальному признаку, которая, опять-таки, остаётся не более чем гипотезой.

Заключение

«Академический» перевод WBC — при всём богатстве филологического аппарата и текстологических примечаний — оказывается глубоко тенденциозным.

Он не столько передаёт слово Апостола, сколько конструирует собственный текст, отражающий либерально-протестантские догматы наших дней: низкую христологию, социальный активизм, эволюционную модель развития богословия.

Для такого перевода Писание не является живым и неизменным Словом Божьим; оно — лишь материал для историко-критических реконструкций.

Такой перевод мёртв. Возвращение к жизни возможно лишь через смиренное доверие апостольскому гласу, который отчётливо слышен в каждом стихе Нового Завета. Это не голос безвестного редактора или политического полемиста, но Слово Жизни, произнесённое Самим Господом.

Эта статья написана для того, чтобы вы поняли, насколько трудно сделать совершенный перевод Библии. Легче постепенно освоить греческий язык и начать читать Новый Завет по-гречески, нежели перевести Библию на русский язык.

Наши переводы также неидеальны. Мы их постоянно пересматриваем и шлифуем.