Порча текста. От древности до современности

Аннотация

Статья посвящена анализу методологических изъянов, присущих современным историко-критическим комментариям, на примере разбора Иак. 1:12–19a в «Word Biblical Commentary».

Выявляются три типа искажений, которые в совокупности можно назвать «порчей текста»:

1. субъективные исторические реконструкции, подменяющие собой прямые указания Писания;

2. формализм, при котором грамматический и жанровый анализ вытесняет богословское содержание;

3. догматизм, заставляющий видеть в апостольском тексте лишь «примитивное» богословие или продукт позднейшей редакции.

Показано, что эти подходы не столько проясняют, сколько затемняют смысл Священного Писания, лишая его духовной силы и превращая в объект кабинетных спекуляций.

Введение

Порча библейского текста традиционно связывается с деятельностью древних переписчиков, еретиков или недобросовестных издателей.

Однако процветает и иной, не менее разрушительный вид порчи — порча методологическая, возникающая тогда, когда исследователь подходит к Писанию с набором предвзятых установок, выдаваемых за «научную объективность».

Современные критические комментарии, при всём богатстве привлекаемого материала, часто становятся инструментом такого искажения. Они не столько изъясняют слово Божье, сколько заглушают его голос хором конкурирующих гипотез, психологических догадок и формальных классификаций.

В настоящей статье на примере разбора Иак. 1:12–19a из «Word Biblical Commentary» мы рассмотрим три основных вида такой порчи: субъективизм, формализм и догматизм.

1. Субъективизм: несуществующие контексты

Наиболее яркой чертой анализируемого текста является навязывание Посланию Иакова таких исторических обстоятельств, о которых сам текст не говорит ни слова.

Комментаторы выдвигают гипотезу, что читатели послания испытывали соблазн примкнуть к зелотскому движению и «прибегнуть к мирским средствам и вооружённому восстанию» (“resort to means that James cannot condone... violent measures”).

Утверждается, что «мы можем проследить здесь влияние политики зелотов» (“We may trace here the influence of Zealot policy”), а Иаков якобы предостерегает их от того, чтобы, потерпев неудачу в восстании, они не стали бы роптать и соблазняться, ослабев в своей вере.

Это чистейшая спекуляция.

В тексте Послания нет ни слова ни о зелотах, ни о каких-либо политических движениях.

Перед нами не историческая реконструкция, а projection современных представлений о социальных конфликтах первого века на совершенно иной по своему характеру документ.

Авторы комментария не просто допускают такую возможность, но и строят на ней объяснение целого ряда стихов, подменяя пастырское наставление Апостола политическим памфлетом.

Столь же умозрительной является и другая гипотеза — о том, что Иаков полемизирует с астральным фатализмом. На основании трёх редких слов в 1:17 комментаторы заключают, что читатели верили, будто «они находятся во власти звёздных сил и фатализма» (“under the power of astral forces and fatalism”), и задача автора — опровергнуть это заблуждение. При этом сам стих является всего лишь поэтическим утверждением неизменности и благости Бога.

Насильственное монтирование в него астрономической полемики — типичный пример того, как желание во что бы то ни стало найти «жизненный контекст» (Sitz im Leben) порождает химерические построения, лишь отвлекающие от прямого и ясного смысла текста.

2. Формализм: когда грамматика заслоняет Бога

Вторая беда современной экзегезы — превращение Священного Писания в полигон для грамматических и литературоведческих упражнений.

Читая анализируемый раздел, мы тонем в обсуждении того, является ли 1:12 «вторым членом двойного вступления к письму», образуют ли стихи 13–18 «самостоятельную единицу дискурса» и какие именно «цепочки аргументов» (sorites) использованы автором. Сами по себе эти наблюдения могут быть полезны, но в комментарии они полностью вытесняют богословский анализ.

Особенно показателен разбор 1:17–18.

Вместо того чтобы сосредоточиться на великой истине о том, что Бог есть неизменный Податель всякого блага, «Отец светов», возродивший нас «словом истины», комментаторы погружаются в бесконечные текстологические споры о падежах и артиклях, а затем пытаются идентифицировать технические астрономические термины.

Сама фраза объявляется «поэтическим фрагментом, состоящим из гекзаметра» (“a poetic fragment consisting of a hexameter”), и это наблюдение подаётся как одно из главных достижений анализа.

То же самое происходит с грандиозным образом рождения греха (1:14–15).

Апостол рассматривает закономерность:

похоть, зачав, рождает грех, а сделанный грех — смерть.

Но комментаторам важнее обсудить, какие именно греческие глаголы использованы, как они соотносятся с раввинистическим учением о «злом побуждении» и что по этому поводу думал Филон Александрийский. Живое, обжигающее слово низводится до уровня музейного экспоната, снабжённого инвентарным номером и этикеткой.

Этот подход представляет собой одну из разновидностей «порчи текста».

Из Писания изымается его дух; остаётся мёртвая оболочка, пригодная лишь для анатомического театра.

3. Догматизм: предвзятые ответы на незаданные вопросы

Если субъективизм и формализм искажают форму текста, то догматизм предопределяет его содержание.

Авторы комментария исходят из ряда не подлежащих обсуждению предпосылок, главная из которых — убеждение в «примитивности» богословия Послания Иакова.

Именно поэтому, столкнувшись с текстом, говорящим о Божественном возрождении «словом истины», они задаются вопросом: идёт ли речь о творении или об искуплении? И склоняются к первому, поскольку «имя Искупителя отсутствует» (“the redeemer’s name is absent”).

Эта логика порочна.

Отсутствие в конкретном стихе имени «Иисус» или титула «Спаситель» не может служить доказательством того, что автор не имел в виду христианскую сотериологию.

Иаков пишет верующим, для которых «слово истины» уже было синонимом Евангелия (ср. Еф. 1:13; Кол. 1:5), и он не нуждается в том, чтобы каждый раз расшифровывать это понятие.

Однако для комментатора, заранее убеждённого, что Послание относится к «до-Павлову» или «ранне-иудейскому» пласту традиции, любое указание на глубокую богословскую истину должно быть нейтрализовано и сведено к «космологическому» или «общеморальному» смыслу.

Сюда же относится и навязчивое стремление видеть в тексте социально-экономическую подоплёку, даже там, где её нет.

Хотя в разбираемом тексте речь идёт об искушении и грехе, комментаторы не упускают случая напомнить, что «бедные» у Иакова — это прежде всего экономически угнетённые, и всякое «одухотворение» их состояния — неоправданное отступление от авторского замысла.

Тем самым живое слово Писания, обращённое ко всякой душе, независимо от её имущественного положения, искусственно зауживается до социальной прокламации.

Заключение

Рассмотренный материал показывает, что порча текста не прекратилась с изобретением книгопечатания или с открытием древнейших кодексов.

Она лишь приобрела новые, более изощрённые формы.

Современный критический комментарий, при всём его наукообразии, способен так же эффективно заглушить голос Божий, как и самая небрежная рукопись.

Субъективизм, формализм и догматизм, действуя сообща, превращают апостольское послание из живого слова, обращённого к Церкви, в безжизненный артефакт, пригодный лишь для исторических и филологических спекуляций.

Подлинная экзегеза требует не отказа от научного инструментария, но его подчинения духу и смыслу Писания.

Она призвана не придумывать контексты, а внимать тому контексту, который задан самим текстом и ранними свидетельствами христианских авторов;
не классифицировать грамматические формы, а проникать в ту реальность, которую они описывают;
не навязывать апостолу собственные догмы, а смиренно принимать те истины, которые он благовествует.

Без этого любые учёные штудии будут оставаться ещё одним способом «повреждать слово Божие» (2 Кор. 2:17).