Недобросовестный перевод. Субъективизм и формализм

Аннотация

Настоящая статья посвящена критическому анализу экзегетического метода, применяемого в «Word Biblical Commentary» к Посланию Иакова.

На материале разбора первых одиннадцати стихов первой главы выявляются три системных недостатка, характерных для современной западной библеистики: субъективизм в реконструкции исторических обстоятельств, формализм, подменяющий богословский анализ грамматическими и жанровыми классификациями, и догматизм, проявляющийся в навязывании тексту социально-политических и историко-критических предпосылок.

Показано, что данные изъяны не позволяют комментаторам услышать подлинное богословское звучание Послания Иакова и низводят его до уровня исторического документа, лишённого духовной глубины.

Введение

«Word Biblical Commentary» по праву считается одним из наиболее авторитетных и технически оснащённых комментариев современности.

Он предоставляет читателю богатейший набор сведений: от текстологических вариантов и библиографических обзоров до детального анализа каждого стиха.

Однако, как и всякий научный труд, этот комментарий несёт на себе печать методологических установок своих авторов.

При внимательном чтении становится очевидным, что за фасадом академической объективности скрывается целый ряд допущений, которые не просто влияют на интерпретацию, но зачастую предопределяют её. К числу таковых относятся субъективизм, формализм и догматизм, разбору которых на примере Иак. 1:1–11 и посвящена данная статья.

1. Субъективизм: психологические гипотезы и спекуляции

Субъективизм проявляется прежде всего в тех местах, где авторы комментария, не имея прямых исторических свидетельств, начинают реконструировать мотивы, чувства и намерения библейских персонажей.

Ярким примером является рассуждение о личности Иакова, брата Господня.

Комментируя его внезапное появление в повествовании книги Деяний (12:17), авторы пишут: «...факт, который привёл к некоторым спекуляциям относительно смущения Луки по поводу того, что Иаков стал олицетворять» (“a fact that has led to some speculation as to Luke’s embarrassment over what James came to stand for”).

Здесь гипотеза о «смущении» евангелиста Луки, не имеющая под собой никакой текстуальной основы, подаётся как заслуживающая внимания историческая реконструкция. Такого рода психологизирование не является научным анализом; это не более чем проекция современных представлений о внутрицерковных конфликтах на текст, который сам по себе не даёт для этого ни малейшего повода.

Аналогичный субъективизм виден в интерпретации термина «дулос» (слуга).

Комментаторы признают его ветхозаветные коннотации как титула, обозначающего великих лидеров Израиля (Моисея, Давида), но тут же начинают рассуждать о «скрытой ноте авторитета» (“The note of authority is also implicit in such a title”) и о том, что автор мог использовать его, чтобы «отличить себя от читателей как фигуру авторитета» (“distinguishing himself from them as a figure of authority”).

Вместо того чтобы увидеть в этом термине указание на смиренное предстояние перед Богом, характерное для пророков, комментаторы ищут в нём элемент властной иерархии. Это не вывод из текста, а привнесённое извне подозрение.

2. Формализм: когда грамматика заслоняет Бога

Вторая беда комментария — чрезмерный формализм, при котором богословская суть фразы приносится в жертву грамматическим и литературоведческим классификациям. Наиболее вопиющим случаем является разбор богословски насыщенного выражения «слуга Бога и Господа Иисуса Христа» (Иак. 1:1).

Некоторые исследователи, на которых ссылаются авторы, предлагают перевод «слуга Иисуса Христа, Который есть Бог и Господь», видя здесь прямое исповедание Божественности Христа.

Комментаторы же отвергают эту возможность, мотивируя это тем, что «в других подобных местах (2 Пет. 1:2; Иуд. 4; Тит. 2:13) перед словом „Бог“ стоит определённый артикль, которого нет в Иак. 1:1».

Они называют такой перевод «лингвистической возможностью» (“linguistic possibility”), но тут же добавляют, что он «критикуется на том основании, что столь явное приписывание божества Иисусу редко в Новом Завете и маловероятно в этом письме, которое они считают примитивным документом» (“on the score that such an explicit ascription of deity to Jesus is rare in the NT and is unlikely in this letter, which he takes to be a primitive document”).

Здесь формализм достигает своего апогея.

Вопрос о том, исповедует ли Апостол Иисуса Христа Богом, ставится в зависимость от наличия греческого артикля и от предвзятого мнения о «примитивности» богословия послания.

Авторы таким образом отказывают Апостолу в праве на высокую христологию на том основании, что его стиль и предполагаемая ранняя датировка этого «не позволяют». Это не экзегеза, а цензура текста при помощи грамматического справочника и гипотезы о «богословском развитии».

То же формальное, лишённое духовного содержания отношение проявляется и в анализе приветствия «радуйтесь» (хайрейн).

Вместо того чтобы увидеть в нём глубокий ветхозаветный призыв к радости, комментаторы превращают его в лингвистический курьёз, обсуждая, является ли он «императивным инфинитивом» и какова его связь с устными посланиями. Живое апостольское обращение подменяется анатомированием грамматической формы.

3. Догматизм: предвзятые ответы на незаданные вопросы

Наиболее системной проблемой является догматизм — наличие жёстких, не подлежащих пересмотру предпосылок, которые авторы проецируют на текст. Одна из таких догм касается идентификации «двенадцати колен в рассеянии» (Иак. 1:1).

Комментаторы признают существование двух основных толкований: буквального (этнические евреи диаспоры) и символического (Церковь как новый Израиль).

Они честно приводят аргументы в пользу обеих точек зрения, подробно анализируя кумранские тексты, апокрифы и Септуагинту.

Однако, взвесив все «за» и «против», они делают вывод в пользу буквального, этнического толкования, утверждая, что «мы не можем принимать этот термин как относящийся к церкви как к сущности, отличной от исторического Израиля» (“we cannot take this term to refer to the church as an entity distinct from historical Israel”), и что аудитория Иакова — это «евреи мессианской веры» (“Jews of the messianic faith”).

Этот вывод продиктован догматическим нежеланием признать, что Церковь и есть истинный Израиль.

Комментаторы готовы признать символическое толкование только в том случае, если текст не оставляет другого выбора.

Но поскольку фраза допускает и буквальное прочтение, они выбирают его, закрывая глаза на явную богословскую телеологию Нового Завета, где во Христе «нет уже Иудея, ни язычника» (Гал. 3:28). Этническая идентификация общины становится для них самоцелью, лишая послание вселенского, кафолического измерения.

Вторая догма касается толкования «бедных» и «богатых». Авторы комментария с порога отвергают «спиритуализацию» (“spiritualizing”) бедности и настаивают на «реальной экономической нужде» (“real economic need”).

При этом они обвиняют оппонентов в том, что те «без необходимости преуменьшают мотив благочестия бедных» (“unnecessarily downplays the motif of the 'piety of the poor'”).

Здесь налицо типичный для современной западной теологии крен в сторону «социального евангелия».

Текст Иакова, безусловно, говорит о социальной несправедливости, но сводить его учение о богатстве и бедности только к экономическому аспекту — значит игнорировать духовную глубину понятий «нищеты духом» и «упования на Бога», которые являются центральными для всей библейской традиции.

Комментаторы не столько извлекают это учение из текста, сколько навязывают ему свою повестку.

Заключение

Проведённый анализ показывает, что даже самые эрудированные и технически совершенные комментарии могут страдать от глубоких методологических изъянов.

Субъективизм, формализм и догматизм, присущие «Word Biblical Commentary», не позволяют авторам адекватно раскрыть богословское содержание Послания Иакова.

Вместо того чтобы дать слову апостола звучать во всей его духовной силе, они заключают его в тесные рамки историко-критических гипотез, грамматических казусов и социально-политических доктрин.

Подлинно церковная экзегеза должна руководствоваться не модными академическими трендами, а верой в то, что Писание есть Слово Божье, обращённое к Церкви всех времён.

Оно говорит не только о социальных реалиях первого века, но и о вечных истинах спасения, которые не могут быть постигнуты одним лишь формальным анализом. Для этого необходимо смирение перед текстом и готовность услышать в нём не свои собственные идеи, а голос Духа Святого.