Вороны

Свинцовой тяжестью небес
Придавлена сырая глина.
Слетает ворохом с древес
Ржаная, мертвая перина.
Здесь каждый шаг звучит глухим
Укоренившимся набатом,
И стелется по-над живым
Туман промозглым, кисловатым.
А над оградою резной —
Как росчерк траурного крепа
И грай вороний -ледяной
Сечет свинцовость небосвода.
Их крик пронзителен и сух,
В нем нет ни жалобы, ни злобы.
Лишь ветер выметает дух
Из позабытого сугроба
Опавших листьев. Я стою,
Вбирая стылое дыханье.
Кляну и праздную ничью
Землю в осеннем увяданьи.
Скрипит намокшая сосна,
Чернеют строгие стволы...
И мечет небо семена
Холодной, бесконечной мглы.
Здесь время замедляет бег,
Сжимаясь в точку на граните.
Я — просто поздний человек
В осеннем тягостном зените.
А вороны роняют тень
На позолоченные кроны.
Им дела нет до деревень,
До человеческой короны.
Для них ограда — лишь карниз,
И холм могильный — насест шаткий.
И хриплый карканья каприз
Лишь вестник будущей расплаты
За этот теплый выдох дня,
Что догорел в костре кленовом...
Они глядят вниз на меня
Своим невысказанным словом.
Но ворон сорвался с креста,
Расправив крыла, словно парус.
И в крике его — пустота,
Застывшая, древняя ярость.
Он чертит круги надо мной,
Снижаясь к промокшей могиле,
Где холмик сравнялся с землей,
Чтоб новые травы пробили
Свою молодую весну...
А я здесь застыл изваяньем.
Я чувствую ту же струну,
Что лопнет последним рыданьем.
Мне кажется: смотрят со дна
Сквозь толщу песка и суглинка
Такие же, как у меня,
Глаза сквозь сырую косынку.
Вороны сбиваются в крик,
Сплетаются в черную стаю.
К сырому надгробью приник
Я сам понемногу страдаю.
И я под этим взглядом нем,
Как облетевшая осина.
Средь сотен брошенных камен
Моя душа уже пустынна.