Доминиум. Глава XIII

XIII

Мэт резко остановился, Говард и Эдвард замерли за его спиной. Довольный Арций продолжал медленно идти по воздуху.

– Что вы сейчас сказали? – громко спросил Мэт, и господин в красном, обернувшись, посмотрел на него с легким недоумением.
– Сказал, что... вел себя опрометчиво.
– Нет. Кто-то отправился отсюда на Землю и вернулся обратно, так?
– Ах, да. Ойнос... Вы же не знаете эту историю.

Внутри Мэта, как внезапный пожар, усиливаясь ежесекундно, заклокотало необычное чувство – воодушевляющее, долгожданное. Он постарался сохранить внешнюю невозмутимость и попросил Арция рассказать историю.

– Хорошо. Вообще-то странно, что Дако не объяснили вам во всех подробностях, кто такой Ойнос и как его наказали за нарушение правил в последний раз. Эх, Ойнос был лучшим из нас. Второй после Нефаса Выращенный Младенец. Талантливейший во всем, правда, заносчивый, грубоватый. Но он имел право считать себя исключительным. Его блестящие идеи дали Доминиуму столько технических чудес, что трудно представить, как бы мы сейчас без них обходились! Он не слишком утруждал себя философскими изысканиями, а просто любил действовать – конструировать, экспериментировать, добиваться новаторских результатов на практике, исследуя виды материи и энергии. Знаете, Мэт, на Земле есть такой тип – гордые местечковые гении, обособленные, нелюдимые, которые сутками копошатся в своих мастерских, а потом выдают нечто потрясающее. Вот это про Ойноса. Мне кажется, Дако ему завидовали и побаивались его работоспособности. Кубос соорудили именно для него, но это не сломило Ойноса. Наоборот, после испытания Кубосом он стал более решительным. Так сложилось, что только я был его напарником и собеседником в ту судьбоносную пору, у меня язык не поворачивается сказать «другом», ведь Ойнос чурался подобных категорий, его мозг, словно Системный центр в миниатюре, постоянно вычислял и проектировал, там не было места какой-либо сентиментальности. Все Выращенные Младенцы испугались заключения нашего гения в Кубос, а когда Дако помиловали его, многие ожидали, что ученик захочет мстить Учителю. Так оно и произошло, Ойнос отомстил самым восхитительным изобретением, которое позволяло любой форме жизни отправиться из Доминиума на Землю! Трасса Аккордов – вот его легендарное название. Создав свое детище, изобретатель решил лично испытать его. Ойнос тайно посвятил меня в свой план: он собрался попасть на Землю и по прошествии земных суток вернуться назад. Не потому, что хотел увидеть, как живут люди, мы все насмотрелись на это через сапиеноскопы! А чисто из-за научного интереса. Он страстно желал доказать самому себе, что путешествие до Земли и обратно возможно! В то время я уже изменил особенности контроля над собой и украдкой предлагал Ойносу скрыть комплексно его мысли и труд от Системного центра, но он не соглашался. Дако наблюдали – он знал это, оттого возрастал его азарт. Дако играли, давая без прямого вмешательства возможность выбора – или ученик отказывается от смелой затеи и остается Выращенным Младенцем, или же он, готовый к наказанию, делает все, как задумал. Ойнос выбрал второе. Я, условно говоря, лишь нажал на кнопку, которая привела в действие Трассу Аккордов; он покинул Доминиум. Отсчитав до окончания земных суток, я вернулся в его локацию и нажал на кнопку снова – так мне велел Ойнос. Но его возвращения я не застал, потому что боялся. Я быстро ушел оттуда, так и не успев задать вопросы... Позже Дако собрали всех Выращенных Младенцев в Главном секторе и заставили смотреть, как игла делает Ойноса сервилидом.   
– Не может быть! – воскликнул Мэт, хотя он предвидел такой финал, вспоминая, что говорил Отис про первого заключенного Кубоса. – А Трасса Аккордов?
– Увы, разрушена Дако и не подлежит восстановлению. Детальные принципы ее работы и прочие секреты Ойнос никому не раскрыл. Мне до сих пор горько от одной мысли, что есть где-то на Трех Планетах бедный сервилид, который покорно трудится и даже не подозревает, кем раньше был.

Пожар внутри, неумолимый и очень приятный, заставлял Мэта действовать. Никаких размышлений, сомнений и страхов – долой навязчивости, к чертям надоевшие признаки слабости! Самое главное решение его посмертной жизни будет принято здесь, незамедлительно! Арций больше ничего не объяснял; поддавшись романтической меланхолии, он смотрел по сторонам и неторопливо приближался к вершине столба. Когда господин в красном ступил с воздушной тропинки на камень, Мэт заявил:
– С Ойносом обошлись несправедливо. Я считаю, это надо исправить. Теперь того, кто наказал Ойноса, нет. А я... Я хочу его помиловать.

Арций замер и с неподдельным интересом, как заинтригованный ребенок, посмотрел Мэту в глаза.

– Теоретически это можно устроить. Но вряд ли мы отыщем нужного сервилида среди миллиардов ему подобных: в Системном центре нет информации о нем. 
– Ахатес отыщет, – уверенно сказал Мэт. – Насколько я понимаю, он ответственен за все, что касается перерождений и обращений в сервилидов. Так пусть пошевелит мозгами.

Господин в красном, быстро обдумав услышанное, ответил с приступом заразительной радости, на каждом слове его голос становился звучнее:
– А вот это уже реально! Я полностью одобряю! Каков же план действий?!
– Предлагаю начать прямо сейчас. Вернемся в белую башню, вызовем Ахатеса и поставим его перед фактом.
– Вы правы, незачем медлить. О, ваша идея просто великолепна!

Арций схватил Мэта за локоть, тут же они вместе с Говардом и Эдвардом оказались в полиэтиленовом коридоре. На всем пути до укрытых туманом скал Мэт, с трудом сдерживая ликование, поглядывал на светящегося от радости господина в красном, который парил вдоль пленочных стен. Нет, он не догадывается об истинных мотивах новоиспеченного повелителя. Он думает, что тот, благородный, хочет восстановить справедливость, реабилитировать героя. Пусть так думает.

Туман встретил их буйством вихрей, отчаянных, но не собирающихся накидываться на двух господ и двух сервилидов. Спеша к входу в Маяк, Арций стал громко говорить скорее себе, нежели Мэту:
– Ахатес, конечно же, будет против. На него нужно надавить. Хотя он сам непредсказуем.
– Не беспокойтесь, я уже все продумал, – ответил Мэт, представляя реакцию господина в бирюзовом, когда тот услышит его требование и увидит кое-что заранее подготовленное.

Внутри Маяка Мэт постановил не поднимать его в купольное помещение; ему был нужен простор, поэтому он предпочел остаться внизу. Далее каждый из сервилидов получил по заданию: Говард – найти в Главном секторе Ахатеса и привести его, Эдвард – переместить две сотни работников из тех, что охраняли Кубос, сюда, в белую башню. Арций наблюдал за Мэтом с огромным любопытством и не вмешивался.   

Первым поручение выполнил Эдвард. Благодаря его действиям шеренги сервилидов за считанные секунды наполнили помещение. При этом никто из них не повернул голову, не пошевелил рукой и, безусловно, не спрашивал, почему внезапно поменяли место дислокации. Каждый работник, обратив мертвецкий взгляд на властелина, приготовился выполнить его волю – это придало Мэту еще большую решимость, даже несмотря на то что присутствие массы истуканов его раздражало.

Возвращение Говарда пришлось ждать очень долго. Ахатес сам его привел: он прошел через вход-арку, подобно земному монарху, а следом за ним в пышной тени развевающихся бирюзовых одежд вошли сервилид, Отис и Кловис. Увидев длинные ряды работников, Ахатес остался хладнокровен, но, заметив Арция, который медленно шагал в направлении Мэта, сразу отказался от важного молчания:
– О, да это многое объясняет. Посмотрите, братья мои, не зря я вас позвал. Вот кто мутит воду, шуршит, как паразит, в Системном центре. Он затеял игру в придворные интриги и теперь нашептывает в уши преемнику Дако всякую дрянь.

Голос господина в бирюзовом был чрезвычайно спокойным, его ледяные глаза осматривали собравшихся вовсе не с тревогой, а, напротив, без малейшего намека на нее. В этом уверенном взгляде Мэт различил непонятное удовлетворение, которое не могло не пугать, у него сложилось впечатление, что весь Доминиум Ахатес считает своим Главным сектором, безграничной безжизненной вотчиной, где он, зная многое про иглы, монолиты и Смерть, как сущий дьявол, не сомневается ни в чем.

Арций счел уместным ничего не отвечать на обвинения. Отис и Кловис тоже промолчали, но по ним было видно, что они озадачены.

– Вас вызвали ради ответственного дела. Мой приказ вы выполните незамедлительно, – громко проговорил Мэт, стараясь отчеканивать каждое слово. – И запомните, если я посылаю за вами, нужно явиться именно вам и не приводить с собой других Выращенных Младенцев.
– Вероятно, мне стоит завести пару собственных сервилидов, чтобы они записывали все ваши распоряжения, – едко заключил Ахатес.
– Помните Ойноса? Вы сейчас же найдете сервилида, которым он стал, и приведете сюда!

Вопреки ожиданиям Мэта господин в бирюзовом сохранил невозмутимость. Более того, спустя несколько секунд после прогремевшего приказа на его лице засияла обаятельная улыбка, та самая, что когда-то шокировала Мэта в Главном секторе. Обернувшись, Ахатес сказал Отису и Кловису:
– Братья мои, я поздравляю вас, в Доминиуме наступила эпоха иррационализма. Нам больше не нужно пялиться в сапиеноскопы, посмотрите, какое представление тут.
– Довольно, – Мэт начинал злиться. – Вы выполните то, что я велел. Вы умный человек и уже догадались, зачем здесь находятся они.

Мэт указал на шеренги работников, и улыбка Ахатеса растаяла. Пока тот отмалчивался, с властелином решил поговорить Отис:
– Мой господин, позвольте у вас спросить, для чего вам понадобился сервилид, которым стал Ойнос? Не буду докучать ни вопросами, ни советами, просто, поймите, нам это нужно знать.   
– Я хочу убедиться, что с ним все в порядке.
– Но, повелитель...
– Хорошо, я исполню, – объявил Ахатес, не дав Отису продолжить. – Ждите.

Смерив Мэта с ног до головы холодным уверенным взглядом, он быстро вышел из здания. Господин в зеленом больше ничего не говорил. Господин в коричневом, казалось, вообще не понимал, что происходит. Настроение Мэта заметно улучшилось: он добился, чего желал. Властный противник приструнен и теперь, боясь за свое положение – впрочем, можно сказать, за жизнь, – сделает все в лучшем виде. Нет, это не злодейство, а политика. Подойдя к Мэту, Арций, почему-то обеспокоенный, полушепотом затараторил:
– Дорогой мой владыка, по-дружески прошу вас, когда Ахатес вернется, следует его быстрее отправить подальше отсюда и приставить к нему десяток-другой трудяг, пусть они следят и сообщают вам о его перемещениях.
– Не переживайте. Ситуацию контролирую я. Нам не обойтись без его ценных знаний.
– Поверьте, так будет лучше для вас.

Мэт ответил кивком, и Арций отошел. Отправить Ахатеса подальше? Что за чушь. Главное, держать наготове две сотни сервилидов, и господин в бирюзовом сам проделает всю работу по воскрешению Ойноса. Но сначала его надо дождаться.

Время же странным образом стало тянуться очень медленно. Пожар внутри Мэта из приятного превращался в неукротимый, он накалял чувства и ощущения, из-за чего закипала дикая нетерпеливость. Ожидание, снова это долгое ожидание! Оно невыносимо! В огромном зале Маяка только сервилиды выдерживали его с неколебимым равнодушием. Кловис, нервничая, шаркал ногами, Арций и Отис медленно расхаживали по гладкому полу, иногда сближаясь друг с другом и обмениваясь короткими репликами.

Теперь-то Мэт понял, что Ахатес продемонстрировал покорность лишь внешне, а на самом деле задумал измучить всех своим отсутствием. Вернется ли он вообще? А вдруг он просто не может найти нужного работника? Или уже нашел и сейчас его надежно прячет, чтобы ни Арций, ни другие Выращенные Младенцы не добрались до него?.. Тревога провоцировала появление въедливых вопросов, один за другим они приковывали внимание, пугая Мэта, но когда снаружи раздался шум, их вереница сразу сгинула.   

Ахатес грубо втолкал сервилида в помещение и протащил в самый центр зала. Отвесив неуклюжий поклон, подобно артистичному конферансье, он не без цинизма представил приведенного. Кловис, охваченный сущим страхом, попятился к входу-арке, но Отис подошел и тщательно осмотрел работника.   
– Мой повелитель, с ним все в порядке, – заключил он.
– Я это вижу.

Мэт приблизился к сервилиду, чувствуя, как где-то внутри снова разрастается радость, которая вот-вот превратится в настоящее ликование. 

– Надеюсь, это действительно Ойнос, а не кто-то другой, – пробормотал Арций, остановившись за спиной Мэта.

Его слова Ахатес расслышал. Последовал презрительный ответ:
– Да, посмотри внимательно, ведь тебе, как я понимаю, в деле обмана равных нет.

– Я уверен, что вы не станете обманывать, – сказал Мэт, – это не в ваших интересах. Однако есть лишь один способ узнать, Ойноса вы привели или нет. И это мой следующий приказ. Мы сейчас же отправимся в Главный сектор, где вы положите этого сервилида на постамент и осуществите иглой обратный процесс – переобратите его в человека.

Услышав это, Ахатес отвернулся и задумался, потом он почему-то сомкнул ладони и стал их потирать. Отис в это время, пораженный желанием Мэта, быстро говорил:
– Господин, вы обещали мне, что будете благоразумны. Никогда в Доминиуме не происходило подобного и не должно происходить! Ойнос поплатился за свое тщеславие, за раздутое самомнение, он был наказан справедливо, да и не в этом дело даже. Ваша затея безрассудна! Она... против правил.
– Почему вы называете меня «повелитель» и «господин»? Просто так? Или вы все-таки подразумеваете, что я властвую над вами и могу устанавливать свои правила? 

Отис был готов ответить, но Ахатес спокойным голосом сделал это за него:
– Мне все понятно, братья мои. Я не знаю, чем уникальна его эссенция, но преемник Дако обладает явными дефектами сознания, что ставит под угрозу существование Доминиума. Подумайте сами, сначала эта больная зацикленность на воспоминаниях, затем бунтарство и маниакальное стремление отправить меня под иглу. Взятие сервилидов для услужения, теперь безумная идея об обратном процессе! Я думал, что он просто неблагодарный, но сейчас вижу – перед нами пример настоящего помешательства. Он разместил тут наших же работников, чтобы устрашить нас. И вы собираетесь ему потакать? Вы хотите работать с его сознанием? Оно смердит патологиями, их не исправить. Правила Дако уже дали огромную трещину, я не могу позволить идиоту все разрушить. Возможно, Мэт Фостер не тот, кто нам нужен, его эссенция совсем не уникальна, а не закричал он по какой-то другой причине. Да разве это важно? Если Дако вернутся, то простят меня, я знаю. Во имя Доминиума я принял решение.

С наигранной снисходительной улыбкой Мэт выслушал тираду. Ответ будет таким же – спокойным, уверенным, без единого лишнего слова. Но только Мэт открыл рот, как Ахатес показал ему ладонь левой руки, на которой отчетливо виднелся странный рисунок, похожий не то на иероглиф, не то на руну. Этот символ, словно заметив пристальный взгляд Мэта, сорвался с ладони и прыгнул ему прямо в глаза.

Арций вскрикнул, Отис схватил Ахатеса и повалил его на пол. Удивленный Мэт хотел задать вопрос, но не мог.  Его язык не шевелился, перед глазами все поплыло, ноги подкосились – он упал, не ощущая своего тела. Впереди происходила потасовка, какие-то сервилиды ринулись унимать Ахатеса, какие-то – к своему господину. Их одинаковые мертвецки белые лица – последнее, что смутно видел Мэт, перед тем как все его мысли погасли... 

Дрожащий свет фонарей. Мелинда и Мэт идут вдоль длинной ночной трассы над плотиной. Эта дорога часто уводит их из города, от бетонных гигантов и надоевшей суеты, на берег реки, где они любят стоять, держась за руки, и созерцать огни засыпающего мегаполиса. Ночные прогулки два-три раза в неделю – один из ритуалов их семьи, и никто из двоих сейчас не вспомнил бы, у кого впервые возникла идея пойти погулять ночью.

Мимо проносятся редкие автомобили. Мэт и Мелинда пока не разговаривают. В такие моменты они знают о размышлениях друг друга. Ночь – это их время. Темная романтика, загадочная рапсодия. Раньше страстно Мэт рассказывал жене, что свои лучшие стихи он писал, когда тьма вкрадывалась в небо, и именно полумрак всегда дарил ему новые идеи, образы, мотивы. Бывало, нежно Мелинда говорила любимому, что когда-то давно только после заката она могла нормально разучивать и репетировать танцевальные движения, так как упоительная магия темноты за окном – и ничто другое – воодушевляла ее. Они любили ночь, и ночь любила их.

Вот последний фонарь, от которого вниз, в прибрежные заросли, спешит тропинка. Недалеко от него Мэт и Мелинда останавливаются, и теперь чарующая вода, вселенский информатор вне пространства и времени, будет притягивать к себе их задумчивые взгляды. Хотя сейчас найдется еще кое-кто, требующий немного внимания к себе. Это полуночный фотограф, лазающий в зарослях и, видимо, получающий немалое удовольствие от съемки в такое время суток. В тусклом свете Мэт видит, как фотограф нацеливает на них объектив. Несколько минут он не опускает фотоаппарат, потом отвлекается на что-то другое и пропадает в высокой траве. Интересно, встретится ли им еще кто-нибудь, кого вдохновляет покровительствующая ночь? Ночь первых чисел июня.

Супруги все еще молчат. Когда Мэт ласково касается руки жены, а так, чтобы начать милую беседу, он делал всегда на этом берегу, Мелинда тяжело вздыхает и издает надрывный звук.   

– Я не знаю, что со мной, Мэт, – говорит она. – Я даже не могу это точно объяснить. У меня страхи. Постоянные. Ты весь в заботах, в работе, я не рассказываю о них, но эти страхи изводят меня, уже нет сил их скрывать и терпеть. Я боюсь себя и тебя, боюсь за тебя. Это очень сложно, со мной такого никогда не было.

Мэт обнимает Мелинду и взволнованно шепчет ей на ухо:
– Ты сильно переживаешь из-за того, что у нас нет детей. Но мы ведь решаем эту проблему. Один большой страх порождает сотни других, им нельзя поддаваться, иначе их будет больше. Я сам прошел через это, и ты стала моим спасением. Я люблю тебя, Лин. 
– Мэт, что-то странное происходит. Помнишь, я рассказывала, как прогнала из-под нашего окна старика желтолицего? Он не был похож на бездомного или попрошайку. Я была на кухне и увидела его глаза – большие, чернейшие. Я испугалась, но мне показалось, что он смотрел на наши фотографии. А через день пришел тот длинноволосый со змеино-волчьим взглядом и расспрашивал о тебе. Я спросила, кто он такой, но тот ни слова о себе не сказал.
– Длинноволосый, – улыбнулся Мэт. – Может, кто-то из моей бывшей тусовки. Узнал, где я теперь живу, и по старой памяти пришел занять денег на пиво.

Намек на юмор не помогает, Мелинда хмуро смотрит на реку. Ретроавтомобиль останавливается на трассе. Из него выходит водитель.

– А еще у меня нет сомнений в том, что за мной следят. Не посчитай меня за дуру, я сама знаю много тревожных и мнительных людей и, поверь, могу отличить плод воображения от элементов реальности. То, что я вижу, реально. А вижу я довольно часто в совершенно разных местах, где бываю, мужчину в зеленой рубашке – у него, прямо как у Чеширского Кота, лицо широкое, довольное. По утрам в супермаркете мимо полок он, облитый одеколоном, идет мне навстречу. В тренажерном зале проходит и смотрит на меня, иногда здоровается хитровато. На улице, на заправке, почти в каждом магазине – он везде. Ты скажешь, цепь случайностей?

Мэт крепче обнимает Мелинду, хочет ответить, но с трассы кто-то громко выкрикивает его имя. Дрожащий свет фонаря почему-то становится слишком ярким и фокусируется на незнакомце: это беловолосый паренек с улыбкой до ушей, на нем бирюзовая куртка. Вот он уже рядом с Мэтом и Мелиндой.

– Мэт Фостер! Вы – Мэт Фостер!
– Ты его знаешь? – тихо спрашивает Мелинда мужа, но тот оторопело мотает головой.
– А вы, – паренек обращается к Мелинде, – его смазливая кукла! 

Выслушав возмущенные вопросы и выдержав паузу, незнакомец внезапно ударяет ее по голове. С выкриком Мэт хватает его за грудки, понимая в подступившем ужасе, что Мелинда падает рядом. От шокирующей обаятельной улыбки ублюдка, в котором совершенно очевидно нет никаких сомнений, паникующий взгляд Мэта быстро возвращается к жене – распластанная, она не двигается в траве. Тут беловолосый бьет в лицо, ему самому нипочем удары Мэта. Незнакомец заламывает его руки, силой ставит на колени и хватает за волосы, заставляя смотреть не на Мелинду, а на реку и ночной город за ней.
   
– Как жаль, что это всего лишь воспоминание, Мэт Фостер. Если бы я действительно был на Земле в эти мгновения вашей жизни, то убил бы ее и вас.

Мэт не может кричать – он вообще не способен издать какой-либо звук, его глаза не моргают, а таращатся на огни мегаполиса.

– Удивительно, вы меня и знаете, и не знаете одновременно. Я словно проник в тошнотворный фильм и вмешался в ход событий. Признаюсь, мне это нравится. Через четыре года и четыре месяца вам, Мэт Фостер, предстоит скончаться и попасть в Доминиум, но на самом деле вы уже давно подохли на этой обреченной планете и прямо сейчас, к великому счастью, в моих владениях отмирает ваш мозг, разрушается ваше сознание. Так слушайте же последний монолог! Я прочитаю его с тем эпатажем, который свойственен речам Дако, ибо мне есть что сказать. Смотрите прямо! Вы видите их? Окна цвета желчи. Каменные клетки, в которых люди плодятся и сходят с ума. Бумажная цивилизация, где один загрызет другого из-за чернильной загогулины. Я ненавижу людей и испытываю невероятное блаженство, глядя на то, как иглы делают вас, социальные животные, сервилидами. Мне говорили, что я должен любить человека. За что? Такого глупого и слабого! На Земле он добровольно загоняет себя в рамки и постоянно стонет. Он боится, злится, завидует. Попытки что-то изменить ограничиваются наивными мечтами, которые позже тонут на дне стакана. Год от года ему труднее, тяжелее жить по его же вине. В своей клетке он сознательно мучает организм интоксикациями, а потом заболевает и жалуется на несправедливости судьбы и происки потусторонних сил. Он не может окультурить, воспитать самого себя, но считает, что способен воспитывать потомство. Да, он много создает, однако еще больше уничтожает. Его разум загажен ложью – и это приносит ему удовольствие. Правила Дако непреложны, священны для меня, но давайте-ка просто и безобидно пофантазируем: разве плохо было бы, если б люди сервилидами остались навсегда? Фантазия моя навечно робкая: не надо никакой Цели, освобождения Духа. Человек – раб своих пороков, его Дух-эссенция пропитан ими, в оазисе Метагалактики они останутся и, более того, осквернят его. А сервилид – это абсолютное совершенство, потому что у него нет никаких пороков. Жаль, вы не стали сервилидом, из-за этого мы отвлеклись от работы, поставили под угрозу существование правил. Ладно. Здесь и сейчас, Мэт Фостер, вы не понимаете многих моих слов. Факт есть факт – в Доминиуме вы больше никогда их не услышите.

Оглушительный треск проносится по ночному небу, оно дрожит и раскалывается. Бирюзовая краска падающей волной смывает все огни впереди, кипятит реку и расправляется с ней, спешит на трассу и в траву. Мелинда погребена под едким цветом. Нет ничего, кроме него.

ПРОДОЛЖЕНИЕ: http://stihi.ru/2026/07/08/7552