Эротика, утонувшая в мазуте

Эротика, утонувшая в мазуте

Нелли!

Прочёл все ваши «Эротические рассказы». Столько было надежд! Думаю: наконец-то в моём поле зрения появилась девушка настолько смелая, чтобы писать об эротике.

Вы только не подумайте, я в этом слове ничего дурного не вижу. Напротив, это очень хорошее слово. Оно происходит от имени греческого бога. Но вот незадача: этот бог связан с сильнейшим из человеческих наслаждений. А вот это уже нехорошо! Так начальство решило.

А как же иначе? Разреши всем наслаждаться — они и будут, не спросив у начальства разрешения. А это уже беспорядок. Человек, получающий удовольствие сам, без указания сверху, без печати, без справки, без морального протокола, — существо подозрительное. Сегодня он наслаждается, завтра перестанет бояться, послезавтра спросит: «А зачем мне, собственно, этот начальник?»

Вот тут и начинается настоящая опасность.

Начальство ведь не против удовольствия вообще. Ничего подобного. Оно очень даже за удовольствие — но только распределённое правильно. По заслугам. По должности. По рангу. По расписанию. После отчёта. После покаяния. После свадьбы. После победы. После смерти — желательно чужой.

Начальство хочет быть кассиром человеческой радости. Подошёл, поклонился, получил талончик: вам сегодня можно немного посмеяться; вам — полюбить жену строго в рамках семейного долга; вам — выпить на праздник; вам — получить грамоту и почувствовать себя счастливым ровно три минуты.

А эротика в этом смысле вещь опаснейшая. Потому что она напоминает человеку: удовольствие может быть не наградой, а природой. Не премией, а дыханием. Не разрешением, а правом рождения.

Вот за это её и не любят.

Любовь плотская, радость тела, желание, нежность, прикосновение — всё это веками старались загнать в угол, обложить запретами, стыдом, грехом, медицинскими страшилками и нравственными инструкциями. Зато войну, эту узаконенную форму убийства, воспевали охотно. Там, где человек хочет наслаждаться, ему говорят: «Стыдно». Там, где он идёт убивать, ему говорят: «Слава».

Странная, согласитесь, арифметика.

Эрос подозрителен, потому что он делает человека живым. А живой человек плохо марширует. Он отвлекается. Он смотрит на женщину, на солнце, на плечо, на улыбку, на собственное сердце. Он вдруг вспоминает, что родился не для построения, не для отчёта, не для производственного совещания, а для жизни.

И начальство это чувствует кожей.

Поэтому я и открыл ваши рассказы с надеждой. Думал: вот, наконец, человек не испугался этого слова — «эротика». Не спрятался за благопристойность, не стал изображать, будто люди размножаются исключительно по решению жилищной комиссии и с разрешения профкома. Думал: сейчас будет смелость. Сейчас будет защита человеческого права на радость.

Но пока я увидел не столько эротику, сколько осторожное хождение вокруг неё. Как будто человек подошёл к морю, снял ботинки, потрогал воду пальцем и тут же написал отчёт о шторме.

А ведь эротика — это не обязательно непристойность. И уж точно не обязательно грязь. Настоящая эротика начинается там, где тело ещё не отделено от души, а удовольствие ещё не превращено ни в товар, ни в грех, ни в медицинскую процедуру. Это область человеческой свободы, а не просто область постели.

Именно поэтому о ней так трудно писать.

Писать об эротике — значит не описывать части тела, а защищать право человека быть живым. Не «раздевать» героя, а возвращать ему естественность. Не шокировать читателя, а освобождать его от внутреннего надзирателя, который стоит за плечом и шепчет: «Нельзя. Стыдно. Неприлично. Начальству не понравится».

А мне как раз хочется, чтобы начальству не понравилось.

Вот, например, возьмём самый, как мне кажется, «эротический» из ваших рассказов — рассказ о Кире.

Начинается он великолепно — но совсем не как эротический рассказ. Промозглый ноябрь, перемежающиеся дожди, мокрый снег, завод, энергетический цех, очистные сооружения, техническая вода, химводоочистка, котельные, мазут, цистерны, сальник на насосе, нефтеслив, мартеновский цех.

Читатель ещё не успел подумать о любви, а его уже по локоть окунули в производственную аварию.

Кира — не женщина в ожидании страсти, а измученный инженерно-технический работник. Она целый день разбирается с мазутом, возвращается домой усталая, грязная, пахнущая углеводородами. Пассажиры в автобусе сторонятся её, потому что от неё несёт мазутом. А дома вместо сочувствия её встречает раздражённая мама и сразу напоминает о шторах к папиному юбилею.

Это само по себе жизненно, правдиво, узнаваемо. Но где здесь эротика?

Потом появляется подруга Лариса со своей историей про женатого мужчину. Тоже вроде бы любовная тема, но опять не эротика, а бытовая женская беда: ресторан, подтанцовка, притягательный мужчина, «всё случилось», потом выяснилось, что он женатый и «вот-вот разведётся». Девушки выпили вина, закусили бутербродами с красной икрой, поплакали, обсудили мужскую подлость, и Кира снова вспомнила, что у неё дома не стираны шторы.

То есть даже чужая любовная история заканчивается шторами.

Затем появляется Валера — музыкант, поэт, художник, электрик-философ. Вот тут, казалось бы, наконец-то должна начаться эротика. Поздний вечер, мокрый снег, лужи, зыбкий лёд, темнота, внезапный мужской голос за спиной: «Девушка! Вы так поздно идёте и одна. Не боитесь?» Потом на небе раздвигаются тучи, появляются звёзды, кусочек белого месяца, он провожает Киру до подъезда, просит телефон, целует её.

Хорошее начало. Романтическое. Почти опасное. Почти живое.

Потом наступает пятница. Кира просыпается, надевает чистый шёлковый халат на голое тело, потому что в квартире жарко, как будто за окном тридцатиградусный мороз. Она должна стирать занавески, но останавливается у оголённого окна. За окном медленно падает снег большими хлопьями. Ей вспоминается детство, санки с рулём, мальчишка, который почему-то дал прокатиться именно ей, и девчонки, которые потом с ней не разговаривали.

Это очень хорошее место. Здесь появляется память тела, память детской избранности, память маленького удовольствия, за которое общество тут же наказывает. Даже девочка получила радость — и уже виновата перед другими девочками. Начальство, как видите, начинается рано.

И тут звонок в дверь. Валера.

Он входит почти без разрешения, снимает куртку и кепку, проходит в комнату. При дневном свете Кира видит его лучше: он молод, привлекателен, у него серые глаза с поволокой, в них есть какая-то тайна. Он оказывается не только музыкантом, поэтом и художником, но ещё и электриком. Более того — электриком-философом, который любит Монтеня.

Тоже хорошо. В нём есть смесь смешного и опасного: гитара, фортепиано, стихи, картины, завод, электрика, Монтень. Почти инопланетянин, почти марсианин, почти тот самый мужчина, который может вынести Киру из мира мазута и штор.

И действительно, на минуту эротика почти начинается.

Кира в шёлковом халатике на голое тело. Жарко натопленная квартира. Оголённое окно. За окном мокрый снег. Валера рядом. Он целует её в ушко, в губы. Халатик распахивается. Он берёт её на руки, несёт на диван, продолжает целовать. Она отвечает быстрыми поцелуями. У обоих захватывает дух. Он целует её всю, говорит: «Какая у тебя нежная кожа, как бархат. Невозможно от тебя оторваться».

Вот он — единственный настоящий эротический узел рассказа.

Но что происходит дальше?

Кира останавливается: «Ну я не могу так сразу, не готова».

И всё. Эротика обрывается.

Валера обижается, потом успокаивается, одевается. Кира запахивает халатик и подходит к окну. Желание не развивается, не раскрывается, не становится переживанием, не становится внутренним открытием героини. Оно возникает на несколько строк — и тут же гасится.

После этого рассказ снова возвращается к шторам, маме, мокрому снегу, прогулке, чужой жене, ребёнку, душу, грязи и головной боли.

Поэтому у меня и возникает вопрос: где же здесь эротика?

Есть несколько намёков на сексуальное притяжение. Есть одна почти эротическая сцена. Есть халатик, поцелуи, диван, распахнувшаяся ткань, нежная кожа. Но всё это настолько разбавлено производственной прозой, бытовыми обязанностями, семейным давлением и моральной тревогой, что эротическое содержание почти теряется. Оно не становится центром рассказа. Оно оказывается случайной искрой, которую тут же заливают мокрым снегом, мазутом и стиркой штор.

В этом смысле рассказ, может быть, даже интереснее, чем простая эротика. Он не о наслаждении, а о невозможности наслаждения. Не о свободной страсти, а о том, как жизнь не даёт женщине права на собственное желание.

У Киры есть начальник, который посылает её разбираться с мазутным коллапсом. Есть зам. начальника, который хочет отправить её следить за сливом подтоварной воды и уборкой мазута. Есть завод. Есть отсутствие рабочей одежды. Есть сапоги, испачканные мазутом. Есть мама, которая требует стирать шторы. Есть отец с юбилеем. Есть подруга с неудачным романом. Есть Валера, который оказывается женатым и «ищет просто что-то получше». Есть Люда и ребёнок, которому ещё нет полугода. Есть грязные занавески, которые в итоге всё равно вешают грязными. Есть душ, в котором Кира пытается смыть с себя не только мазут.

Всё это стоит вокруг Киры плотным кольцом и говорит ей: тебе не до удовольствия.

И вот это как раз очень точно совпадает с нашей темой. Начальство не любит, когда люди свободно и легко получают удовольствие. Но здесь начальство не только на заводе. Начальство вообще разрослось до размеров всей жизни.

Начальник в цехе. Мать дома. Общественная мораль на улице. Чужая семья за спиной Валеры. Собственный стыд внутри Киры. Все они вместе распределяют, кому и сколько можно радоваться.

Кира даже душ принимает не просто чтобы вымыться. Она как будто всё время пытается смыть с себя какую-то невидимую грязь. После мазута — настоящую. После Валеры — моральную. Но грязь эта не в ней. Грязь — в той системе, где удовольствие заранее подозрительно, а женщина должна прежде всего работать, терпеть, помогать, стирать, готовить, быть дочерью, быть правильной, быть осторожной, быть чьей-то, но только не самой собой.

Именно поэтому рассказ не эротический, а антиэротический.

Он не защищает Эрос, а показывает, как Эрос задушен бытом, страхом и моральной бухгалтерией. Настоящая эротика там, где человек хотя бы на минуту становится свободным, живым, телесным, счастливым. А здесь героиня только подходит к этой границе — и отступает. Не потому, что она бесчувственна, а потому, что её уже заранее окружили запреты, обязанности и чужие голоса.

Даже Валера, который сначала появляется как посланец свободы, в конце оказывается ещё одним обманом. Он не освобождает Киру, а только добавляет ей новой грязи, нового душа, новой головной боли. Его фраза «ищу просто что-то получше» уничтожает всю романтику разом. Перед нами уже не музыкант, не поэт, не электрик-философ, не человек с серыми глазами и тайной, а обычный женатый мужчина, который оставил дома Люду и младенца и вышел на охоту за свежим удовольствием.

И Кира снова возвращается туда же: домой, к маме, к шторам, к грязным занавескам, к посуде, к полу, к чужому празднику.

Финал с капитаном дальнего плавания тоже очень показателен. Прошло два года. Кира вышла замуж. Муж только что вернулся из рейса. Она идёт из магазина с продуктами, хочет сварить борщ, приготовить домашние котлеты. То есть жизнь вроде бы вошла в правильную, одобренную форму: муж, дом, борщ, котлеты, семейный порядок.

И вдруг снова знакомый голос за спиной: «Девушка! Можно вас прово…»

Финал хорош как литературный крючок. Но и он опять не эротический, а скорее иронический. Получается, что эротическое приключение в этом мире всегда приходит сзади, из ноябрьской слякоти, с чужой биографией, с обманом, с недоговорённостью, с опасностью снова оказаться виноватой.

В результате вместо эротического рассказа получается рассказ о женщине, которой не дали пожить.

Завод не дал. Мама не дала. Шторы не дали. Мазут не дал. Женатый Валера не дал. И главное — внутренний надзиратель не дал.

Поэтому я бы сказал так: в вашем рассказе есть тема эротики, но самой эротики почти нет. Есть ожидание эротики, запах эротики, возможность эротики, намёк на эротику. Но наслаждение не состоялось. Оно не стало событием. Оно утонуло в ноябрьской слякоти и грязных шторах.

А ведь эротика — это не просто сцена с халатиком и поцелуями. Эротика начинается там, где автор не боится удовольствия. Где тело не оправдывается, желание не прячется, а наслаждение не требует справки от начальства, мамы, морали и семейного положения.

Вот этого я у вас пока не увидел.

Смелость подойти к теме — увидел. Хороший жизненный материал — увидел. Женскую усталость, быт, одиночество, обман, несвободу — увидел. Атмосферу ноября, мазута, мокрого снега, заводской измотанности — увидел. Живую Киру — увидел. А вот свободной эротики, ради которой я открыл эти рассказы с такой надеждой, почти не нашёл.

Может быть, именно поэтому ваш рассказ и получился любопытным. Он называется эротическим, но на самом деле показывает не торжество Эроса, а его поражение. Он показывает мир, где желание появляется, но тут же натыкается на шторы, маму, мазут, чужую жену, младенца, совесть, усталость и страх.

То есть перед нами не рассказ о наслаждении, а рассказ о том, как наслаждению не дают случиться.

И всё-таки мне хочется сказать: сама тема у вас есть. Вы подошли к ней близко. Вы почувствовали, что эротика — это не только постель, но и снег за окном, жаркая квартира, распахнувшийся халатик, мужской голос в сумерках, неожиданное прикосновение, забытая на минуту обязанность. Но пока вы будто испугались собственной темы и отступили в быт.

А мне бы хотелось, чтобы вы не отступали.

Потому что писать об эротике — значит защищать человека от тех, кто хочет назначать ему расписание радости. Значит сказать: человек имеет право быть живым не только после работы, не только после стирки штор, не только после папиного юбилея, не только после разрешения начальства, а прямо сейчас — в своём теле, в своём желании, в своём коротком счастье.

Вот такой эротики я и ждал.

И вот такой эротики в ваших рассказах пока, к сожалению, почти нет.