Последний аккорд 14 часть

Ноябрь. Красноярск за одну ночь город накрыло первым снегом — белым, колючим, тяжёлым от влаги. Он ложился на тротуары, на крыши многоэтажек, на провода, делая улицы похожими на застывшие чёрно;белые снимки. Ветер гудел в щелях между домами, швырял снежную крупу в лица прохожим, и даже машины ехали осторожнее — будто боялись поскользнуться.

Район Взлётки жил своей обычной жизнью: гудели автобусы, мелькали огни магазинов, а где;то между панельными домами и торговыми центрами пряталось новое помещение, которое ребята сняли для репетиций. Оно было неказистым — низкий потолок, бетонные стены, пол, местами протёртый до дыр, — зато тёплым: старый, но мощный обогреватель справлялся с ноябрьским холодом, и в воздухе пахло деревом, проводами и чуть;чуть — краской.

Светлана стояла посреди помещения, пробовала взять пару аккордов на гитаре, прислушиваясь не столько к звуку, сколько к тому, как отзывается голос. Ещё месяц назад он срывался на высоких нотах, хрипел, будто царапал горло изнутри. И тогда она брала в руки смарт, открывала заметки и писала песни. Они были разные. И это ей нравилось. С одной из них она просидела полночи, прежде чем песня увидела свет.

Я поддалась воспоминаньям,
Всё чаще думая о прошлом.
Нас разделяло расстоянье,
Эх, жаль, что встреча невозможна.

Пусть за окном дожди косые,
Стучат весь день, не прекращая.
В твоём письме слова скупые,
Знай, я заведомо скучаю.

Я не ищу в письме спасенья,
Вновь всё читаю между строчек.
Мне так нужны прикосновенья,
Но ты молчишь и ставишь точку.

Твои слова мне так знакомы,
Я, как всегда, открыла душу.
Весь день одна тоскую дома
И продолжаю дождик слушать.

Она долго вглядывалась в текст, боялась, вдруг ребята не одобрят. Но все переживания были напрасны. Теперь же, когда голос понемногу возвращался, она пыталась исполнять свои творения. И сегодня она не сдержалась и запела. Пусть это пока звучало не так, как ей хотелось. Но всё;таки было приятно, когда Александр ей улыбнулся, а Макс, не удержавшись, выдал короткий, но точный ритм на ударных — просто чтобы проверить, как звук ложится в пространство.

  — Тут акустика лучше, чем в том подвале, — заметил Саша, наклоняясь к микрофону и тихо напевая пару строк. — И не надо кричать, чтобы тебя услышали.

Константин, листавший блокнот с расписанием, поднял глаза на окружающих:

  — Главное, чтобы арендодатель не передумал.

  — Пусть попробует. Мы теперь официально «группа с перспективой», — заявил Санёк.

Макс вдруг резко опустил палочки, посмотрел сначала на телефон, потом на дверь, и в его взгляде читалось то, что он не решался произнести вслух: он не мог оставить Настю одну ни на час. После всего, что случилось, ему казалось, что беда ходит за ней по пятам, прячется в тёмных подъездах, в случайных взглядах прохожих, в слишком долгих паузах между звонками. Ему нужно было быть рядом — не потому, что она слабая, а потому, что он не выдержит, если с ней что;то произойдёт, а он в этот момент будет здесь, отбивать ритм, будто ничего не происходит.

  — Ребята, вы меня извините… Нам с Настей нужно отлучиться. Попробуйте без меня. Сегодня УЗИ, едем на Коломенскую. Настя сейчас у матери, я обещал освободиться пораньше.

Костя сразу всё понял. В его взгляде не было раздражения — только спокойная тяжесть человека, который знает, что бывают вещи важнее репетиций.

  — Иди. Мы тут без ударных прогоним куплет, потом ты наверстаешь.

Макс кивнул, но не торопился уходить. Ему казалось, что стоит шагнуть за порог — и время ускорится, случится то самое «что;то», чего он так боится.

В это время его супруга сидела на кухне у мамы, обхватив ладонями горячую кружку, будто пыталась удержать в пальцах хоть немного тепла. Мама стояла у раковины, делала вид, что моет ложку, а на самом деле просто давала Насте время собраться с мыслями.

  — Ты не переживай, — сказала мама, не оборачиваясь. — Всё будет нормально. Макс с тобой, да и я тут. Никто тебя не даст в обиду.

Настя слабо улыбнулась.

  — Я стараюсь не думать ни о чём, но мне почему;то страшно.

Мама наконец повернулась, подошла, села напротив, взяла Настину руку в свою — сразу стало спокойнее.

  — Это нормально. Когда ждёшь ребёнка, любая мелочь кажется приговором. Но мы с тобой сильные. И мы всё узнаем.

Когда приехал Макс, Настя выдохнула. Он ничего не сказал, просто одарил нежным поцелуем и помог супруге одеться. Время поджимало, но он не переживал. Знал: автомобиль домчит без проблем.

В поликлинике пахло спиртом и холодом. Очередь тянулась медленно, и каждая минута растягивалась в вечность. Макс не отпускал руку супруги ни на секунду. В кабинете УЗИ было прохладно, свет приглушён, экран монитора мерцал, выдавая непонятные тени и линии. Настя лежала, сжав кулаки, и смотрела только на этот экран, будто там, в серых пятнах, прятался ответ на все её страхи.

Врач водила датчиком, хмурилась, делала пометки, и от этой сосредоточенной тишины у Насти внутри всё сжималось.

  — Сейчас сердцебиение есть, ритм ровный, — наконец сказала врач, чуть смягчая голос, будто знала, как эти слова сейчас важны. — Но есть нюансы. Нужно пройти дополнительное обследование, чтобы исключить возможные риски.

Настя побледнела.

  — Какие риски? Что;то с сердцем?

Врач чуть наклонила голову.

  — Не паникуйте. Просто перестрахуемся. Скажите, в роду у кого;нибудь были проблемы с сердцем? Врождённые пороки, серьёзные заболевания?

Настя на секунду замерла. Вдруг её, как ледяной волной, накрыло воспоминание: Елена Александровна. Настя, как никто другой, знала о её болезни. Она часто бывала у них в доме, ещё учась в школе. Неужели эта наследственная болезнь… Этого только не хватало. Об этом не следует скрывать. И она поведала, что бабушка её ребёнка была сердечницей и даже умерла от сердечного приступа.

Врач кивнула, зная, что этот факт нужно зафиксировать.

  — Понятно. Значит, настоятельно прошу вас пройти обследование. Не пугайтесь: наличие фактора риска не значит, что проблема будет. Но мы должны всё проверить и исключить.

Настя вышла из кабинета не в настроении, это сразу заметил Максим. Она остановилась у окна в коридоре, прижала ладонь к животу и вдруг заплакала. Слёзы катились по щекам, смешиваясь с холодным воздухом из приоткрытой форточки.

  — Как так… неужели всё плохо? — шептала она, пока Макс прижимал её к себе, гладил по волосам, шептал что;то простое, бесхитростное: «Тише, тише, мы со всем справимся».

Весь вечер она проплакала. Дома, свернувшись клубочком на диване, она не могла остановиться. Макс сидел рядом, держал её за руку, время от времени приносил тёплый чай, накрывал пледом, но понимал, что никакие слова сейчас не помогут. Ей нужно было просто выплакать этот страх, эту тяжесть, это чувство вины за то, что она вообще могла забыть про Елену Александровну, когда речь шла о жизни её ребёнка.

  — Настенька, ты просто нервничаешь. Ещё эта кража документов. Я больше чем уверен: это всё дело рук твоего бывшего. Надо подать на него заявление. Завтра поговорю с Костей и со Светланой. Вообще у меня имеется предложение увезти тебя к морю. В ту же самую Анапу. Как ты на это смотришь?

  — Макс, какое сейчас море? Мне нужно обследоваться. Тем более я боюсь высоты. Перелёты в самолётах — это не для меня. А ты? Ты что, хочешь кинуть ребят? Как они без барабанщика? На конец ноября у вас назначен концерт. Пусть я в нём не участвую, но я переживаю за вашу группу не меньше вашего. И вообще мне пора обновить гардероб. Я скоро не буду влезать в свои вещи: плод растёт. — Настя дотронулась ладонью до живота, и в это время она почувствовала шевеление ребёнка. Стало так больно, что Настя скорчилась.

Ей показалось, что крохотная ладошка ребёнка упёрлась в невидимую преграду. И сразу же следом — волна, тёплая и твёрдая, прокатилась под рёбрами, толкнулась у самого низа живота. Настя стиснула пальцами край пледа, лицо исказилось от внезапной, острой боли, похожей на ту, когда слишком долго стоишь на одном месте и кровь вдруг резко отливает вниз.

Она ойкнула, невольно прижимая обе ладони к животу, будто хотела удержать, успокоить, защитить.

  — Тихо, Тихон, — прошептала она сквозь сжатые зубы, — Ну;ну, не надо так… Мне больно, слышишь? Полегче.

Ещё один короткий толчок — малыш не хотел слушать, в этом движении был весь его протест против всего, что пугало маму. Настя закусила губу, стараясь не застонать, и в тот же миг почувствовала, как по щекам снова покатились слёзы — но уже не от отчаяния, а от странного, щемящего чувства: вот он, живой, настоящий, толкается, напоминает о себе, требует своего места в этом мире.

Макс вскочил, присел перед ней на корточки, взял её холодные пальцы в свои тёплые руки.

  — Что? Что случилось? Больно?

Настя покачала головой, потом кивнула — сама не зная, что хочет сказать.

  — Он… он толкнулся, — выдохнула она, и в этом было столько облегчения, что оно почти перекрыло боль. — Так сильно… будто хотел мне что;то сказать. Может, назовём его Тихон.

Макс замер на секунду, а потом осторожно, едва касаясь, положил ладонь поверх её рук, туда, где под тканью платья снова шевельнулось, проступило, напомнило о себе маленькое, упрямое сердце.

  — Тихон, — тихо повторил он, будто пробуя имя на вкус. — Любимая моя, мы справимся. Главное — доверься мне. Ты ведь знаешь, что я детдомовский — не раз говорил тебе об этом. Вообще не любитель я про это болтать. Но ты меня зацепила своей красотой: тебе всё можно. Ребята сегодня без меня на репетиции. Сейчас позвоню Костяну и расскажу обо всём.

  — Не надо, я сама наберу Светлану и расскажу ей обо всём. А ты пока займись ужином. Мама камбалы дала: нужно её поджарить в кляре, если тебе, конечно, не трудно.

  — Попробую, моё солнце. Для тебя я готов хоть луну с неба достать.

  — Спасибо, Макс, ты самый лучший. — Ответ не заставил себя долго ждать. Нежный поцелуй, от которого Настя зарделась. А когда супруг растворился на кухне, она медленно потянулась к телефону. Пальцы чуть дрожали, но она заставила себя нажать на контакт Светланы. Гудок шёл долго — будто мир за эти секунды успевал перевернуться.

  — Свет… — прошептала Настя, едва услышав знакомый голос, и тут же сорвалась на тихий всхлип.

  — Насть? Ты чего? Рассказывай всё, не реви.

И Настя рассказала — торопливо, глотая слова, будто боялась, что если остановится, то снова начнёт плакать и уже не сможет остановиться.

  — Светик, я даже не знаю, как это… У моего малыша проблемы с сердцем. Я никогда не думала про наследственные болезни. У нас в родне такого не было. Поэтому, когда меня об этом спросили, я была в шоке. Сразу же вспомнила Елену Александровну. Светка, я боюсь. И ещё сегодня малыш так больно толкался… Подружка, я устала от всего.

Светлана слушала молча, и в этой тишине было столько поддержки, что Насте становилось чуть легче дышать.

  — Ты слышишь меня, подруга? — наконец твёрдо сказала Света, когда Настя выдохлась и замолчала. — Ты не одна. Это самое главное. Макс рядом, мама рядом, и я тоже. И знаешь, что ещё? Обследование — это не приговор, это всего лишь осторожность. Главное — вовремя постелить соломку, чтобы было не больно падать.

Настя уткнулась лбом в прохладное стекло окна, будто хотела остудить пылающие щёки.

  — А если… если это правда? Если у него сердце…

  — Тогда мы будем знать заранее, и врачи помогут. А пока мы не знаем ничего, кроме того, что у тебя растёт самый упрямый малыш на свете, который уже сейчас борется за место в этой жизни.

Настя слабо улыбнулась сквозь слёзы.

  — Спасибо, Свет. Я бы без тебя…

  — Даже не начинай. Я завтра приеду, ладно? Привезу какой;нибудь твой любимый чай, может, пирожных…

  — А может быть, сегодня? Бери Костю и приезжайте. Посидим по;семейному. Макс как раз рыбу жарит в кляре. Запах… М;м;м, пальчики оближешь.

В этот момент из кухни донёсся голос Макса.

  — Настенька, тут кляр какой;то слишком жидкий… Может, муки ещё щепотку? Или ты лучше сама глянь?

Настя прикрыла глаза, улыбнулась уже чуть живее и тихо сказала в трубку:

  — Макс переживает, что кляр не получается.

Светлана хмыкнула, и в этом смешке было столько тепла, что Настя почувствовала, как внутри что;то потихоньку разжимается, как тугая пружина.

  — Вот видишь! Значит, жизнь идёт. Пусть жарит — у меня уже слюнки потекли. Сейчас переговорю с Костей, и мы обязательно приедем. Думаю, пива взять.

  — Свет, мне ведь нельзя.

  — Это тебе нельзя, а нам по чуть;чуть можно.

  — Макс! Что у тебя горит? — крикнула Настя, положив телефон на подлокотник дивана. А когда она вошла на кухню, там стоял дым столбом. — О господи, совсем дышать нечем. Ой, меня сейчас стошнит от этой гари. К нам с минуты на минуту гости придут, и чем мы их будем угощать?

  — Как чем? Рыбой. Сейчас окно открою — весь дым выйдет.

  — А ничего, что мне простывать нельзя? На улице почти зима.

  — А что, зимой помещение не проветривают? Солнышко, не стоит на меня обижаться.

  — Хорошо, иди лучше в зале приберись, я здесь сама всё закончу.

Минут через двадцать всё было готово. И чуть позже в домофон позвонили.

  — А вот и гости, Макс, открой, пожалуйста. Я на стол накрываю.

Макс метнулся к двери, на ходу вытирая руки о полотенце, будто торопился не просто впустить друзей, а впустить в квартиру хоть каплю обычной, нормальной жизни. Щёлкнул замок, дверь распахнулась — и на пороге выросли Светлана и Костя: с улицы ворвался колючий холод, а вместе с ним — запах снега, мокрой куртки и ещё чего;то неуловимо своего, «группового», будто они принесли с собой репетиционную комнату, запах проводов и дерева, который уже стал родным.

Светлана первой шагнула внутрь, сбросила ботинки, тут же сунула ноги в пушистые тапочки, которые Настя всегда держала у двери специально для неё, и тут же обняла подругу так крепко, что у той на секунду перехватило дыхание.

  — Ну;ка, дай на тебя посмотрю, — проговорила Света, чуть отстраняясь, но не выпуская Настю из рук, будто боялась, что та снова начнёт рассыпаться на осколки страха. — Ты бледная, но глаза уже не такие испуганные. Это хорошо.

Костя, чуть смущённо улыбаясь, протянул Насте бумажный пакет.

  — Тут твой любимый чай, с чабрецом. И пирожные. Знаю, ты сейчас не особо сладкое ешь, но вдруг… А ещё я взял мандаринки. Говорят, от них настроение поднимается.

Настя улыбнулась — впервые за день по;настоящему, не через силу.

  — Спасибо, Кость. Ты, как всегда, всё знаешь.

Макс хлопнул Костю по плечу.

  — Проходите, не стойте в пороге. Сейчас будем ужинать. Сегодня Настя спасала ужин и квартиру от копоти.

  — Да ладно, это всё мелочи по сравнению… — Настя, не договорив, замолчала. Здоровье ещё не родившегося ребёнка её пугало. Но сегодняшний вечер пройдёт без эксцессов. Сколько можно ходить угрюмой, будто кто;то умер? Все живы, и это радует.

Наконец;то друзья расселись: Настя — на своём любимом месте, где из окна было видно, как снежинки кружатся в свете фонаря; Макс — рядом, будто нарочно так сел, чтобы в любой момент мог подать ей воды, поправить плед, просто коснуться плеча. Светлана устроилась напротив, тут же подсунула Насте мандаринку, очистила, разделила на дольки. Костя сел рядом с Максом, положил на стол телефон экраном вниз.

Посреди стола стояла тарелка с золотистой рыбой в хрустящем кляре, пахнущей лимоном и укропом.

  — Вот. Не шедевр, но…

  — Выглядит как шедевр, — перебила его Настя, и в её голосе было столько тепла, что Макс на секунду замер, будто не верил, что заслужил эти слова.

Светлана подняла кружку с чаем — она поняла: сегодня им всем нужно что;то тёплое, живое, без лишней горечи.

  — Давайте выпьем за малыша, — тихо сказала она, глядя на Настю. — За то, что он боец. Пусть у него всё будет хорошо.

Настя опустила ладонь на живот, будто хотела передать малышу эти слова, чтобы он их услышал, запомнил, поверил: его ждут, его любят, за него держатся.

В какой;то момент Настя вдруг поняла, что дышит ровно, что плечи опустились, что внутри нет той острой, колючей тяжести, которая давила весь день. Она посмотрела на своих друзей, на мужа, на тарелку с рыбой, на мандариновые корочки, рассыпанные на скатерти, и подумала: вот оно, самое настоящее.

Макс поймал её взгляд, чуть улыбнулся, наклонился и тихо шепнул:

  — Всё будет хорошо. Я обещаю.

И Настя ему поверила.

Тем временем Бугор, Шмель и Клык оказались в ситуации, к которой не были готовы. Они привыкли, что в их районе все знают, кто тут главный, и лишний раз не лезут на рожон. Но Антон Сурепа действовал не по местным правилам — он действовал как человек, у которого есть свои рычаги давления и свои старые счёты.

Их поймали почти буднично, без пафосных сцен: Бугор зашёл в знакомый магазин за сигаретами, а у выхода его уже ждали двое крепких парней, которых он раньше не видел.

  — Антон ждёт. Поехали, — приказали ему.

Бугор хотел было возразить: мол, я не знаю никакого Антона, но взгляд одного из парней был таким спокойным и уверенным, что он понял: сейчас не время качать права.

В помещении, которое Антон использовал как что;то вроде «переговорной», было холодно, но не от погоды — от самого воздуха, пропитанного угрозой. Антон сидел на ящике, постукивая пальцами по колену, и смотрел на вошедших так, будто они уже проиграли.

  — Ну, здравствуйте. Смотрю, вы влезли в мою долю, — прорычал он, оглядывая всю банду. — Кто дал вам на это право? Вообще, кто вы такие, чтобы тягаться со мной? Или решили, что можете в моём районе порядки свои наводить, часть жилья себе отхватить?

Шмель хотел было что;то вставить, но Клык едва заметно мотнул головой — и тот прикусил язык.

  — Мы просто хотели помочь Геннадию, — спокойно, но твёрдо произнёс Бугор.

Антон фыркнул, резко встал и прошёлся по помещению, оставляя на бетонном полу тёмные следы от ботинок.

  — Помочь? Да вы только мешаете. Квартиру надо забирать, а не пугать девчонку по углам. Давно надо было сделать так, чтобы девчонка подписала документы. И не вашими детскими играми, а делом.

Клык прищурился:

  — А что ты предлагаешь?

Антон остановился, повернулся к ним, и в его голосе прозвучало что;то такое, от чего даже у Бугра внутри всё сжалось:

  — Давно пора кончать с этой девкой. Если не её, так её друзей. Тогда уж точно сама прибежит и всё подпишет.

На секунду в гараже повисла тишина. Даже ветер, свистевший в щелях, будто замер.

Бугор медленно поднял голову:

  — Это ты сейчас серьёзно?

  — Абсолютно. У меня терпение не бесконечное. Либо вы работаете со мной, либо мешаете мне — и тогда вы сами станете проблемой.

Шмель нервно дёрнул плечом, но ничего не сказал. Клык по;прежнему молчал, но его молчание сейчас было громче любых слов.

  — Нам надо подумать, — наконец произнёс Бугор.

Антон хмыкнул, подошёл ближе и наклонился так, что его лицо оказалось в нескольких сантиметрах от лица Бугра:

  — Думать будете потом, — повторил Антон, выпрямляясь во весь рост, и от этой нарочитой неторопливости в его движениях становилось ещё страшнее. — С этого момента вы работаете на меня. Иначе вас ждёт… Как говорил мой добрый папа: он слишком много знал.

Бугор медленно поднял голову. В его взгляде не было ни дерзости, ни покорности — только тяжёлое понимание того, что выбора почти не осталось.

  — Мы с тобой, — проговорил он, заикаясь.

Антон прищурился, будто взвешивал, можно ли на это пойти. Потом коротко хохотнул — смех вышел сухим, без капли веселья.

  — Пока обойдёмся без крайностей. Мне нужна подпись. Потом будем действовать по обстоятельствам.

Шмель нервно дёрнул плечом, но промолчал. Клык по;прежнему не сводил с Антона тяжёлого, цепкого взгляда — будто пытался запомнить каждую чёрточку, чтобы потом использовать против него.

Геннадий, сжавшийся в углу, едва дышал. Он слышал эти слова, и каждое из них било по вискам, как молот. Это он втянул всех в эту историю: попросил ребят «припугнуть» Настю, чтобы она быстрее подписала бумаги, поддался на уговоры своего родственника, который теперь держал его на коротком поводке. А теперь из;за его слабости могли пострадать люди, которые когда;то просто согласились ему помочь.

«Я всё исправлю, — подумал он, стискивая кулаки так, что ногти впивались в ладони. — Как;нибудь всё исправлю».

Антон сделал шаг назад, снова сел на ящик и махнул рукой, сбрасывая напряжение.

  — У вас времени ровно неделя. Я всё подготовил. И чтобы без фокусов.

Никто не ответил. В помещении повисла тишина, густая и липкая, как холодный туман. Где;то в темноте щёлкнуло — то ли дверь, то ли просто старый металл не выдержал мороза.

  — Свободны, — бросил Антон, не глядя на них, и уткнулся в телефон. Для него они уже перестали существовать как проблема, превратившись в шестерёнки механизма.

Бугор первым двинулся к выходу, стараясь не выдать, как дрожат от напряжения ноги. Клык шёл следом, его лицо оставалось непроницаемым, но в каждом движении чувствовалась сжатая пружина. Шмель, будто очнувшись, поспешил за ними, бросая через плечо короткий взгляд на Геннадия.

Тот всё ещё сидел в углу, не в силах подняться.

  — Вставай, — тихо, но жёстко бросил Клык, задержавшись у двери. — Ты заварил эту кашу — теперь будешь её расхлёбывать. Но запомни: если из;за тебя кто;то пострадает, я сам с тебя спрошу.

Геннадий кивнул, не поднимая глаз. Он чувствовал себя маленьким и жалким, словно мальчишка, которого впервые поймали на вранье, только ставки теперь были не школьные, а взрослые — и смертельно опасные.

На улице их встретил ледяной ветер, который будто хотел выдуть из них остатки воли. Снег скрипел под ногами, фонари отбрасывали длинные, ломаные тени, и в этом свете лица ребят казались чужими, незнакомыми — словно за один вечер они постарели на несколько лет.

  — Что будем делать? — прошептал Шмель, когда они отошли на безопасное расстояние.

Бугор остановился, поднял воротник куртки и посмотрел на тёмные окна заброшенного цеха напротив.

  — Будем тянуть время. Антон хочет скорость, а скорость — это ошибки. Нам нужно найти, где у него слабое место. А заодно предупредить Настю.

Клык хмыкнул, но в этом звуке не было насмешки — только горькое согласие.

  — Это ты серьёзно? Предупредить? Да он же сразу поймёт, что мы играем против него.

  — А если не предупредим, и с ней что;то случится, ты сможешь с этим жить? Лично я не убийца, или вы ещё не поняли, куда Антон клонит? — Бугор посмотрел на него в упор.

Клык помолчал, потом медленно кивнул.

  — Ладно. Но сделаем так, чтобы он не догадался. Пусть думает, что мы пляшем под его дудку. А сами будем искать выход.

Геннадий наконец поднял голову.

  — Я могу попробовать поговорить с родственником. Может, он…

  — Твой родственник и есть часть проблемы, — резко оборвал его Бугор. — Не лезь к нему. Если хочешь помочь — держи язык за зубами и делай, что скажем.

Они разошлись по разным сторонам пустыря, стараясь не оглядываться: нависло странное ощущение, что из темноты за ними следят. Снег продолжал падать, заметая их следы, но не стирая того, что уже было сделано.

А в гараже Антон всё ещё сидел на ящике, постукивая пальцами по колену. На экране телефона мелькали сообщения, и он улыбался — холодно, расчётливо. Он знал: страх — самый надёжный клей. И эти ребята теперь приклеены к нему намертво. По крайней мере, на неделю.


     Марина Мальцева   
г.Красноярск, 07.07.2026г