Она

Я в серые её глаза спокойно,
Пытаясь в душу вслушаться, глядел.
На волосах играли пятна света,
И слово оставалось без ответа,
Но были взгляды точно грады стрел.
Хавва ей было имя, или Ева.
Она – как та из сновидений дева,
Которую забыть я не хотел.

И Ева мне вложила руку в руку.
В руке клочок, на нем – согласный ха.
Он значить должен жизнь, но он сулил разлуку,
Начало дня и расставанья муку,
И невозможный смысл священного стиха,
Каким вражда положена от века
И стала вечной сутью человека
Меж жаждой жить и жаждою греха.

Но та рука по-прежнему легка.
Она бестрепетно сжимает рукояти
Меча иль подло-тонкого клинка,
В разводах сталь которого узка,
Назначенная обагрить гиматий –
Цвет тонкий риз души, священных платий, –
И жертву, царской уподобив доли,
С порфирою сравнять безумной волей.

И что мне то, что начертанье ха
Не только жизнь напомнило, но змея,
Свивавшего кольцом живые плети,
Сплести хотя из них для сердца сети:
Я принял всё её и, не робея,
Я в сердце внёс прозрачную камею,
В которой есть и ха, и йа, и та,
В которой жизни самой первой простота.

В руке рука, ее ладонь с ладонью
Соединилась. Светом
невидимым она озарена.
Ведь если в каждой предрассветной рани
Веками жить прикосновеньем теплой длани
И изливаться радостью сполна,
То будет светел даже ужас зноя
И легок едко-терпкий запах боя,
И смерти мрачный лик – как полная луна.