Дурдом - убежище для многих

ДУРДОМ – УБЕЖИЩЕ ДЛЯ МНОГИХ
Из серии «Судьбы»

Когда дед Никанор шёл под вечер от бабы Параски трезвый как стёклышко, то, напротив своего неприятеля, не так неприятеля, как неприятельницы Теклюшки, совсем на ровном месте споткнулся. Он остановился, поводил своей клюкой по протоптанной тропе, чтоб найти улики. – Не Текюшка ли, которой он когда то не дал мёду, а та обиделась, и зная, что он будет возвращаться от бабы Параски, подложила ему на против своего дома, свинью. «От неё, по такому случаю, можно ждать чего угодно»! – подумал дед Никанор. Потом махнул клюшкой, ещё раз посмотрел вокруг и пошёл дальше. Улик не нашёл.
А у бабы Параски он сегодня проторчал чуть ли не пол дня. У ней и пообедал борщём, затолчённым старым салом с чесноком и луком. У этой бабы водилось и сало и лук. – Она промышляла самогоноварением. Хотя товарищ Сталин такое дело не приветствовал, но местные власти смотрели сквозь пальцы. Тем более пришёл с войны в председатели сельсовета свой родненький сельский человек. Не то, что до него свирепствовал чуть ли не два года присланный, списанный с военной службы гвардии капитан … не хочется называть и его фамилию. Сам ходил по дворам, вынюхивал недозрелую брагу и выливал её с помощью исполнителя прямо во дворе.
Баба Параска целую осень ходила в поле, туда где собирали урожай сахарной свеклы, как бы – чтоб гычки для козы. Гычка – это мясистый свекольный стебель. Никакой козы у бабы Параски не было, но она в торбу наберет штук пять свеколок, прикроет их ботвой от свеклы – гычкой … и так целый месяц! Набиралось у неё к концу осени так – килограмм под сто, а то и больше, и гычки, и свеклы. Со свеклы она, естественно, варила самогон. А гычку небольшими порциями отдавала соседке. Та наливала ей грамм семьсот, а то и целый литр молока. Для её коровы это было лакомство увеличивающее надой. А для бабы Параски пшённая каша с молоком. Выгода обоюдная!
Но сегодня деду Никонору, считай, не повезло. Поэтому он и возвращался – что ни в одном глазу! Чистенький как стёклышко! Дело в том, что брага, которую баба затеяла из остатков прошлогодней картошки и свеклы ещё не дозрела. Дед Никанор несколько раз подходил к кадушке, поднимал фуфайку и истрёпанный шерстяной платок, а ими была накрыта кадушка, нюхал, чихал после каждого нюха и говорил – Нет, не созрела брага! Но в нос бьёт как из пушки.
–  Да, говорю я тебе – не созрела еще брага! Ещё ей дня три играть. А дело в том, что там есть и картошка! Крахмал должен перебродить в сахар и потом уже превращаться в брагу!» Опыт у меня есть. – отвечала хозяйка кадушки.
– Что делать!.. – Так – значит так! Наливай ещё борща!
Дед ел борщ. Потом ещё часа два тары - бары и … миску борща на посошок – перед уходом, как пить дать!
Дед был тот ещё прыщ! Он умел жить! На войну он так и не пошёл. Во первых – немцы быстро заняли его деревню и военкомат не успел мобилизовать его. При немцах он вел себя – «Ни вашим - ни нашим». Приходила к нему немецкая полиция – он наливал баночку мёда. А приходили партизаны – то он налива две с половиной баночки мёда. – Свои же! –
Дед имел сто ульев. Знал что иметь! Советская власть за ульи налог не брала. Поощряла разводить! Кто-то ей подсказал, Советской власти, а она поверила, что пчёлы улучшают урожай. Наверно так и есь. А Советской власти урожай … ой как нужен был! Потому, что при проклятом капитализме, и ещё недавно, при Николке собирали по восемь центнеров с гектара, а после революции, при её передовых методах коммунистического труда и критике учёным Лысенком, учёного Вавилова – скатились до пяти центнеров! – Ну, это дело прошлое!
И ... когда Сталин в сорок третьем опомнился, чуть - чуть подтянул ремни и портупеи, и стал гнать немца из занятых деревень, то, при освобождении описываемого села, тогда ещё не дед Никанор, а здоровенный дядя Ника, вынул из подвала свой загашник, накопленный за много лет и спрятаный от немца, и подарил товарищу Сталину для военный действий самолёт Ла -5! Он подарил не сам самолёт, а внес его стоимость – 104 тысячи рубликов! Ник – такой был один в районе. Поэтому со щедрым и удачливым Ником уже носились как дурак с писаной торбой! Тем он и сохранил себя от фронта, действуя по еврейской психологии: «Зачем вам моя жизнь? – Лучше возьмите деньгами!»! Советская власть не задала ему вопрос – «Где взял деньги? – Советская власть знала, что он вольный пчеловод, а пчёлы и только они в деревнях приносили деньги»! Конечно он рисковал, потому что военное время! И часто вместо вопросов, чтоб не было фальшивых ответов получали пулю в лоб! Даже – не в затылок ...
Зная по наслышке Ника, сейчас деда Никанора, Теклюшка со своей внучкой и искала «утерянные» им денежки! Раз он купил самолёт, то что-то у него и осталось! – Говорила логика. Может быть и царским золотишком! – А там рублики кругленькие и маленьких размеров. Через дырочку в кармане можно и выронить.
Может у него и было золотишко, на случай ухода Советской власти в небытиё, но у него и умишко был не выпячиваться, и золотишко в кармане не носить! Если оно и есть, то пусть себе тихонько лежит в своей кубышке до поры, до времени!
Теклюшка еще раза три порывалась искать утерянную им золотую копейку, пока не запротестовала внучка, и не поддержал внучку дедушка.
– Ты что не знаешь этого куркуля! Из его подлой души так деньга и сыплется! – Отвечала мужу Теклюшка. – Вот если б ты поучился у него как жить то может быть и остался бы со своей родной ногой! А так, что ты можешь со своей деревяшкой?! Раньше хоть какие то деньги давали за твои бляшки, а сейчас перевели на трудодни. Вот и грызи свои трудодни!
– Во первых не бляшки а ордена! – Возмущался муж. И продолжал – Слава Богу, что товарищ Сталин не слышит, как ты его ордена бляшками называешь! А то бы пошла туда - где Макар телят не пас! Повалялась бы в мокрых окопах, как я валялся, да в далёких госпиталях – тогда бы знала что говорить! –
Вмешалась внучка. –
– Ну, бабушка, дед же и козу пасёт и огород сажает, несмотря, что на одной ножке.
– О, хоть внучка за меня заступается! – Обрадованно сказал дед.
– Да заступается – примирительно сказала баба Текля. А отец её в земле лежит, сыночек, мой родненький … не тебя же пуля взяла, а сыночка моего – и добавила – нашего. – Здесь дед не стал возражать, только сказал –
– Пуля, что – она дура, ещё Суворов сказал … или кто-то другой, не помню. Конечно, лучше б меня – чем его. На этом месте, мысли, если они искренние, в обеих, из спорящих сторон сошлись и они примирились на такой компромиссной ноте.
Когда дед Никанор, поискал не уронил ли он что на против дома язвительной Текли, и ничего не нашёл, то успокоился в отношении потери, и мысли его вернулись  в прежнее русло. Тем более, по случаю, не удачи с самогоноварением, он был трезв и чистенькия как помытое стёклышко и рассуждал так. «Оно то и хорошо бы жениться на бабе Параске! Своя же дура убежала к непутёвому сыночку … аж вон куда черти её занесли! Слава Богу, что я ей деньги не дал! Пусть покрутятся на постном борще! С поднятым настроением, из за того, что сын с удравшей женой будут крутится на постном борще, он вновь вернулся к бабе Параске. – Она хоть и старая карга, но форму сохранила – думал он – и борщ варит. Когда он детальней подумал о её форме, и она, форма, во всех нюансах возникла в его черепной коробке, его нос сморщился, тошнота подкатила под горло, он выругался матом и сплюнул! Потом ещё раз заматерился, ещё раз сплюнул и стукнул своей клюкой о землю, ставя таким образом восклицательный знак в конце законченного предложения! И уже вслух произнёс: «Чтобы моя нога к ней хоть раз ступила – да никогда в жизни»! После этого его мысли потекли не очень быстро без никакой эмоциональной окраски и во вразумительном ключе. – «У неё две дочки – думал он. – Хоть их сейчас здесь нет, хоть они где -то, но ведь когда-то появятся! Хорошо если появятся с порядочными, хорошо зарабатывающими мужьями – но в наше время –  это редкость. Особенно после войны. Все прикладываются к бутылке, чтоб отмыть старые напасти и заглушить жуткие воспоминания, когда ползали в болоте на половину смешанным с человеческой кровью. Такое забыть – нужно много время и много водки! Если даже так! Если даже с такими мужьями, но с мужьями! А если мужей нет! А у каждой по двое, или трое детей! До войны не у всех было электричество – вечерами детей строгали. Вот и её дочерям могли настрогать! И, скажите пожалуйста, приехали две дочери и пятеро детей! Что они все проживут с одного огорода? Допустим даже пойдут в колхоз работать, а там платят трудоднями! Что трудодни они будут грызть!? – Зубы поломают. А если я муж ихней матери, значит должен принимать какие то меры!? Значит раскошеливаться! Ну уж дудки! И пошла ты Баба Параска к чёртовой матери! Вот завтра и скажу так!» -
С такими трезвыми мыслями дед Никанор дошёл до своего дома, вынул ключ, открыл замок, вошёл и лёг спать. Кушать он не хотел – баба Параска накормила его вволю борщом. И в животе что -то приятно перекатывалось, будто маленький котёнок прильнул к твоей, только что побритой щеке. Что - то от души будто отхлынуло, и он сам себе устно сказал: «Ладно, посмотрим». Уже перед тем, как уснуть, мысли его вяло сделали кульбит и подумалось: «Может образумится и вернётся сын?». И вдруг, как что-то вспыхнуло в его сознании, как молния! «Постой! – Крикнула молния – «А ты прочитал письмо которое тебе принёс почтальон, а ты сказал ему – положи в сенях на топчан, я иду к пчёлам»! Он схватился, чиркнул спичкой, так ка был поздний вечер и ... разорвал конверт. В нём лежал тетрадный лист бумаги свернутый в двоё. На листе обведённая красным карандашом детская ручка с маленькими пальчиками. И под ней короткая подпись. «Дед, это последнее наше письмо. На три написанных раньше до войны и четыре после войны ты не ответил. Значит нас нет у тебя. Проживём с матерью. Прощай!»
Пока это письмо не произвело никакого впечатления. Пока не пробило бронь чёрствой души. И он вспомнил, что до войны он прочитал единственное письмо от сына. Тот сообщал, что служит на дальневосточном рыболовном флоте, что он женится, потому что нашёл хорошего человека, просил деньги на свадьбу и на благоустройство молодой семьи, и звал его с матерью к себе. На Дальнем Востоке тоже можно пчёл разводить. Он вспомнил, что в душе тогда подумал: «Рогами нужно шевелить, сынок, а не просить деньги». Матери письмо не показал. И вдруг в его душе что – то шевельнулось! Он уже не со спичкой, а со свечкой в руках нашёл все непрочитанные сыновние письма и начал читать их. В них были просьбы, упрёки. В одном даже фотография, где, казалось ему, с укором смотрели в его газа сын в матроске, помолодевшая его жена – мать сына, симпатичная молодая женщина и два маленьких мальчика, тоже в матросской форме. Знать – фото его внуков. И вдруг на его глаза навернулись слёзы. Первый раз в жизни! – Слёзы! Они как какая лавина пронесись по его душе, снося на своём пути всё! И полезное и вредное! Рука сама, без его ведома сжала фотографию с изображением родных ему людей, превратила её в измятый клок, потом рука позвала другую руку, чтоб порвать в мелкие кусочки!.. И … засунула ему в рот! Деда стошнило и он вырвал! И он увидел как в этой его блевотине плавают куски, в принципе, родных ему людей! А в одном, небольшом кусочке сохранился чей-то упрекающий глаз! Глаз сверкнул как молния! – Дед Трофим закричал как пораненный зверь, схватился за голову, убежал в другую комнату и упал без сознания …
Так он пролежал сутки. Открыл глаза и ему во всей красе, обнажённо представилась пустота его жизни. Зачем всё?! Зачем бочки мёда, что засахарились в подвале? Зачем ульи, что ещё больше приносят мёда? И … зачем кубышка припрятанная на всякий случай? – Случай пришёл! Сына адрес он не знает. А хоть бы и знал, но обижен на него … а за что? – Теперь без разницы! Раздать людям? – Дудки! Он трудился, а другие воспользуются?! – Не бывать этому! – И он распорядился по своему.
Умылся, побрился и первым долгом пошёл в колхоз. Предложил улья и мёд. Председатель обрадовался и сказал –
– Ты, дед, молодец! – Ты правильно сделал! Сейчас я организую людей, чтобы перевезли вечером твои ульи на пустырь, за конюшню. Самого лучшего конюха, знающего толк в кобылах, мы сейчас же запишем пчеловодом, пусть возится с пчёлками. А вот мёд придётся перевезти временно ко мне домой, пока мы освободим место в колхозной кладовой, а к осени … – Но он так и не договорил, что будет к осени – решение пока повисло в воздухе. Но уже по прошествию времени, те кому нужно узнали. – Поздно осенью мёд выкачали, к весне пчёлы, как и полагается, с голодухи подохли. А вся эта канитель легла как документ подписанным актом, тремя человеками, что сумасшедший дед подсунул родному колхозу больных пчёл. Акт подшитый, прошнурованный и пронумерованный, говорят пролежал до самой перестройки.
Дед, расправившись с пасекой, очень тронут несправедливостью его семьи, реши сдаться и до конца жизни, как сознательный гражданин просидеть в тюрьме.
Он распечатал загашник, забрал золотишко и рублики, а их много было, положил все в сумку, чтоб податься в район сдаваться … Но прежде всего он облил с четырёх строн свой дом, пожалел что он под железной, не горючей крышей … и поджёг. Полюбовался минут пятнадцать огнём и пеши, распевая революционные песни, дошёл до района, благо район не далеко был. И …  зашёл прямехонько в милицию. До самого начальника.
Начальник, грузный мужчина, сидел обливаясь потом и, вытирая платком жирную потную шею, спросил – А как ты, дед, прошёл прямо ко мне, что тебя не задержали?
– Справедливость привела. Хочу чтоб вы меня посадили до конца жизни в тюрягу.
– Так, так, так! – И что же за справедливость?! - заинтересовался он.
– А вот! – И дед вывалил на стол содержимое сумки. У начальника милиции глаза полезли на лоб! –  Одновременно в том же лбу очень быстро закрутились шарики, каким крутиться и полагается! Он распорядился, чтоб секретарша пока никого не пускала! – Пока его шарики сделают положенное количество оборотов и остановятся сами на нужном для них месте. Минуты через три – они остановились. Начальник милиции сказал.
– Ты посиди, а я твоё сокровище положу в сейф. И он так и сделал.
– Мне бы расписочку – заволновался дед.
– Всё будет в полном ажуре – ответил начальник и стал звонить по телефону. Дед молча ждал. Начальник молча о чём-то думал.
– Минут через пятнадцать по срочному вызову в кабинет начальника зашли три человека в белых халатах. Чуть сгорбленный, чисто выбритый старичок, и два верзила, не заботящихся о своей щетине.
– Это он, Василий Васильевич – спросил сгорбленный старичок, показывая пальцем на деда Никанора? – И чем же он бредит, чтоб занести в первичный протокол?
– Уже второй день приходит сюда, и преследует меня на улице, будто бы он принёс в милицию деньги и золото. Требует какой то расписки. У деда глаза тоже, как чуть раньше у начальника милиции, вылезли из орбит и он вскочил! Не тут то было! Верзилы в белых халатах быстро его обезвредили и усадили на место.
– Это общая тенденция, Василий Васильевич – ответил главврач. – Война хоть и давно кончилась, а хвосты ещё тянуться. Но мы его быстренько приведём в сознание. Не таких приводили …
– Да быстренько не надо … пусть он у вас года три полечиться для закрепления результатов лечения.
– Будет сделано! Он у нас ещё и Александром Македонским побудет! – И главный врач ехидненько засмеялся.
Тем временем у деда Никанора всё завертелось в голове в каком то новом порядке, и он без всякого сопротивления последовал за двумя плохо выбритыми верзилами. Понятно куда.
Поговаривали, что через год туда же попал и начальник милиции Василий Васильевич. Только уже по другой причине. Дед Никанор попал в дурдом потому, что ему захотелось в тюрьму на само-исправление, а бывший начальник милиции Василий Васильевич потому, что ему очень не хотелось в тюрьму … Пойди и разберись в этих людях …