В потоке бархатно-тленного безыдейного

Бархатно, ватно, многоэтажно, триедино, рептильно, безмолвно, густо, трагикомичными мазками по глазам, по суставам, по венам, по устам, по вывернутым ушным пробкам, по проблемным углублениям внутри остывшего гипермозга, по вялым моторам естества, по балетным струпьям биомеханического конвейера, по цирковым электрическим связкам, по шурупам язв, по незрячим идиллиям...
Касаясь завязанного мастерски ключа своими тоненькими клешнями, оперируя спичкой и нитью, взбираюсь по лестнице, сложенной из загубленных кустистых извилин, швыряю небоскрёбы в глотки безумных существ, глазастых, языкастых, многообразием форм излюбленных, богом выкорчеванных из землицы, что стянута ворсистой плёнкой и воском смазана, как неживая гигантская плотоядная прямоугольная марионетка.
Блеванув восвояси своими страданиями, душу в себе сюр, сор и миазмы, задыхаясь, испачкав кору древесную ядовитой слюною, пытаюсь казаться милым, ласковым, хищным, органическим, плюю в подобие морали на вершине скалы, кусаюсь, рыгаю и издаю грозные звуки, как дикая тварь. Истерика буравит внутренности рептильной сущности, давит на сорванный мозг, на центры речи, на зрительные центры, да так, что в агонии выплёскиваю из себя божественное, богохульствую, сжигая нёбо, все пазухи, все кармашки, все ритмические сценки и сцены.
Падаю в никуда, забываюсь, заикаюсь, заплетаюсь, отторгаюсь. Они восторженно хлопают падшему ангелу (или падшему демону), всё кричит в них, а во мне ещё сильнее, ещё мудрее, ещё лучистее. Крик совращает мою обманутую детскость, голубиную совесть, растворяясь в скулах, в черепе, в скальпе до серебристых дождей и до сумрачной гари. Падаю, чтобы насытиться, чтобы ослабить резкий нажим на мировую историю, падаю с усилием, падаю блевотно, вольготно и модно.
Бархатно и жутко на дне безумия. Спячка, раствор, шевелюра, буженина... Всё смешалось, всё искомое и всё томлёное. Смерть воткнула в меня свой жезл, в прямую кишку, прорвала весь организм, и я кончился. Жевал свои воспоминания до погибели, до иссечения нейронных сетей, мелизмы изукрасили пену полтергейста, выжженная статика потушила кровь и механическую смазку в моей дисгармоничной аристократичной утробе.
Ничего не хотел читать я, губы выдернул, глаза выволок из подземных лабиринтов, выплюнул глаза свои кровавые, а уши отрезал и выбросил кошкам, пусть лакомятся и икают, трезвенники. Болезненными швами окружил себя, сжёг темницу, в которой маялся, сжёг рукописи и ноты, вывернул наизнанку зрение и слух, чтобы не приспичило всматриваться/вчитываться, исходя телесной мазью. Жутко мне было, сладко было, мерзко было. И вот кусаюсь я и бранюсь, и пот капает с моего языка, и в поте этом гной и сажа, и сажа плодится, и гной плодится, и куклы глотают пыль, и бог растаскан на цитаты в анатомических карцерах, театрально выброшенных на берег осознания.
Ноздрями опоясал существование бытийное, выпил молоко, что обмазало щёки покойника. Сгнила душа трепетно, бархатно, низменно. Разорванным ртом я касаюсь твоего лба, безлюдная площадь, встаю, лобызаю ступни, играю на нервах посторонних островов и крабов.
Доктора в грязных халатах онанируют умственно и вешаются в коридорах. Это вселяет первобытный страх. Могильной плесенью исхожу, трясусь, прыщи выдавливая и брезгуя собою же. Пью дешёвый уксус, гадко внутри и гадко снаружи. Начинаю сызнова. Глотаю воздух, падаю замертво, не молюсь, не каюсь. Смотрю на схемы, на чертежи, на устриц, на распотрошённых роботов. Стараюсь быть резким в движениях и чистым в проклятой ванной. Режу лимон, чтобы разбрызгать его сок, а потом прохожусь по запястьям и вольерам.
Мне кажется, что я давно умер, что я вытащил свои рёбра и член, что я пал от вулканического извержения. Иллюзорная схватка с отражением связывает верёвками плоть, и луна выливает бесстыжий свет из корыта небесного, нервно, странно, гулко. Плевок за плевком, выверт за вывертом, аморальное вместо привычного.
Рвотными вихрями стучу в былое, в вечное, в мягкое. Углубляюсь, утыкаюсь в бархатный тлен.
И только струйка крови у носа напоминает о головной боли, взрезавшей мою судорожную жизнь, математически обезобразив идейное и постидейное, идеальное и горячее, дремотное и галетное.