Факультет, у какой выбрала б снова

Две подружки - Света Миронова и Эмма Малинова-
С любимым профессором А.Н.Якушкиной, читавшей всему курсу "Введение в геологию"

     Потому что мы
        народ бродячий,
     Потому что нам нельзя    
        иначе
     Потому что нам
       нельзя без песен,
     Чтобы в сердце
       не закралась плесень.

Потому что не знала учебы на других факультетах, а студенческая пора бывает раз в жизни,
И мы прирастаем к тем,
С кем проходим ее с первого дня,
И в то же время, т.е. не в то же, а сейчас,
Можем любоваться ими издали -
Лицами, поступками, происшествиями
Смешными и просто происшествиями,
А что такое общежительное существование
И учеба как процесс -
Как ни сплошное происшествие,
С его размеренностью и казусами,
И влюбленностями, порхающими с "цветка на цветок"
И не порхающими, и вызовами,
Что не могут не вставать перед вами на каждом шагу.
И все - в первый раз,
И все - навсегда,
И все - опять таки в тугом узле
С учебой, спортом и развлечениями
От танцев - до концерта в Актовом зале самого Эмиля Гипельса,
Или приезда самого Ива Монтана,
С самой его Симоной Синьоре,
А то и самого Жерара Филиппа,
Чуть ли не по следам фильма "Красное и черное" -
Что же это все как ни жизнь на Олимпе?

Но у геологов (впрочем, как и у географов (но там это все-таки не так) есть нечто, оставляющее особый след в душе - наши экспедиции:
Песни у костра, как близость друг друга и мироздания; свежий след когтей медведя на влажном речном песке, имевший место быть там, может, за минуту до вас - как близость всей тайной и не тайной фауны планеты Земля;
Отвесная пропасть с узким карнизом под вашими ногами(кстати сказать, старая дорога в Красную поляну!), равняющая вас всех перед жизнью и не только...Ладно - это все "мысью по древу".

Алан Ефремов в красной пиратской косынке на светлой голове удивительного отпрыска, удивительнейшего отца из "Туманности Андромеды", держащей открытым их дом для нас - чад одной Альма Матер...Кстати, влюбленный в Павлятину - мою подругу Олю Павлову, и на последних курсах женившийся на ней...
Да, в моей памяти "простой и доступный",
и величественный,
как самый величественный викинг, реальный Иван Ефремов
В своем домашнем кабинете(где-то там на Песчаных?) разговаривает с нами о разном на равных.

Эдик Деньгин, отдавший на объедание и отсыпание всей нашей ватаги дом, сад и незабываемое радушие его родителей, словно бы всего Симферополя...

Подружки Элла Кадкина, дитя из Сахалинской Охи на краю света - экзотичная, как все меридианы между нами.

Валя Петухов, из под Красноярска, научивший нас находить неповторимый вкус "бутербродов" из двух ломтиков черного и белого хлеба.

Элла Лобачева, московская пай-девочка, мы поменяемся нашими платьями - у нее это была московская школьная форма, в какой она ходила в университет, как бы в ее "взрослом варианте", т.е. без белых крыльев. У меня - бруснично-красное шерстяное платье, сшитое мамой к моему 16-летию, подсмотренным ею на девочке-манекене в одной из ГУМовской витрин. Эллин дом в Сытенском тупике на нынешней Пушкинской, где они жили с мамой, первый увиденный мной в жизни телевизор, и целая семга за окном у нас в замке - мама, работавшая в магазине, передавала нам с Эллой, чтобы "поддержать девочек".

С кудрями до плеч Жора Спиркин - неиссякаемое диониссийство нашего потока, генератор энергии и одновременно споров по любому поводу.

Володя Иванов первая в моей жизни ходячая декларация "стиляги" - желтые торчащие волосы, все узенькое, пиджак преогромный, высокая подошва, вид агрессивный, а - сама доброта. И мы его любим.

А всего нас таких - четыреста душ.
И вот каким-то числом из них сидим у костра и поем что-то вроде:

Они стояли на корабле у борта,
Он перед ней с протянутой рукой,
Она в шелках, на нем бушлат потертый,
Но взгляд его был в цвет волны морской.

Он говорил ей: Туда взгляните леди,
Где в облаках летает альбатрос,
Моя любовь вас приведет к победе,
Хоть леди вы, а я простой матрос.

Но на слова влюбленного матроса
Сказала леди: "Нет...",
Потупив гордый взор,
Рука взметнулась вверх, как крылья альбатроса,
И бросил леди он в бушующий простор,

А море грозное ревело и стонало,
О скалы с грохотов взлетал за валом вал,
Как будто морю этой жертвы было мало
Стальной гигант качался и стонал.

А поутру, когда сходило солнце,
В приморском кабачке один матрос рыдал,
И пил из бочки ром,
Бросал на стол червонцы*,
И пьяным голосом он леди призывал.

А море грозное, ревело и стонало,
О скалы с грохотом взлетал за валом вал,
Как будто море новой жертвы ожидало,
Стальной гигант на якоре стоял.

* - мое изобретение, как выпавшая из памяти рифма. А может быть она и была такой.

Песни производили на меня огромное впечатление, как и на всех других, это видно было по лицам. Что в сравнении с этим все мои "Зеленые лампы" в редакции "Юности" у милейшего В.К.Ковальджи? Блистала некая Инна И. со строчкой "Когда чужой мужчина обнимет и раздвинет...". И невдомек было мне, как и самой этой Инне, и всем нам, кроме, может, самого Владимира Кирилловича, что в этой строчке вся наша страна безумных, как настой белены, нескончаемых 90-х.

А это наше время:
Надоело убеждать и спорить,
И любить усталые глаза -
В флибустьерском дальнем синем море
Бригантина поднимает паруса.

Пусть другим их пляжик бархатистый
И проспект с витринной кутерьмой,
Флибустьеры и авантюристы -
Братья по крови горячей и густой.

Пьем за яростных, за непокорных,
За презревших грошевой уют -
Только на высокогорных склонах
Мачты флибустьерские растут.*

* - увы, забытые две первые строчки второй строфы и две последние третьей пришлось дать из внутренних резервов.

Мир по преимуществу юношеской романтики? Наверное. Но что еще так привлекает юных девушек(в разное время конечно же по разному), смотрящих на жизнь глазами, волосами, прилетающими в них ветерками, идеальной мухинской "модели"?

Нашел я чудный кабачок,
Вино там стоит пятачок,
Сижу с бутылкой полной на окне -
Не плачь, родная, обо мне.

Я надолго уезжаю,
А когда вернусь - не знаю,
А пока - прощай!

Прощай! И друга не забудь,
Твой друг уходит в дальний путь,
К тебе я постараюсь заглянуть
Как нибудь, где нибудь, когда нибудь!

Это пелось ухарски, такие слова, как "кабачок", "пятачок", "не забудь", "дальний путь" удваивались, мы тоже подпевали, но, конечно же, представляя кого-то другого, но только не себя, на месте этой "родной".

Поскольку среди нас были ребята, идущие в геологию потомственно, то и шансон притекал из разных поколений, была какая-то потрясающая и, может, поэтому, начисто забытая, песня о поезде, который увозил кого-то куда-то навсегда от родины, и кто-то прощается с ней навсегда - явно песня времен гражданской войны, созданная кем-то из безутешных "белых".

В виде легкого жанра было и такое:

Какой тогда я был дурак,
Надел ворованный пиджак
И шкяры, и шкяры,
И шкяры лям-ду-ду,
По шпалам,
        По шпалам,
Бреду себе, бреду,
Лишь ночью, лишь ночью
     Лишь ночью лям-ду-ду,
Куды-то, куды-то,
     Куды-то в никуду.

Последние строчки, может, и не такие, нечто смешное, длинное и тоже начисто забытое.

Уникальная профессура
   как обратная перспектива,
    а, может и не обратная,
но словно делающая видимым чуть ли ни
    дореволюционное время -
С седыми волосами до плеч,
Седобородый, великий
     Гидрогеолог Ланге;

Вместивший в себя
     Теорию вероятностей,
Ряды,теорию множеств,
Интегральное и дифферециальное исчисление,
Неподражаемый,
         Крейнес,
С тотально лысой головой,
Реально светящейся
     как бы откуда изнутри;

Уникальные кристаллографы
 и вся кафедра
          кристаллографии,
В шлихах - всё словно
       Из владений хозяйки
Медной горы;

Да, на всех кафедрах
Свет той же
      "обратной перспективы"
    может, кроме кафедры
         "Механика грунтов"-
А может я просто не пригляделась.
Печать той особой
     "фундированной"
           гуманитарности,
Какой по большей части отмечены именно
    авторитетные естественники

Даже многоумный Крейнес,
Поставивший мне -
За несколько бессонных ночей,
Пытавшейся постичь всю высшую математику, ибо раньше просто не было времени,
Да, прямо в зачетку
Поставивший мне
Два "неуда",
Что спишет меня
       С геофизики
         В гидрогеологию
И пройдет время,
Прежде чем я пойму,
Что для рожденной
      под знаком "Девы",
то есть именно
      под знаком "Земли"
      И ее произрастаний,
Естественней заниматься именно родниками, водоносными горизонтами, океанами,
     морями -
При всем уважении к
      расплавленной магме.
Ведь именно вода - это жизнь!
И, возможно, как раз в математическом зеркале увидел Крейнес это во мне и снял меня с геофизики,
Как снимают порой
Забравшихся на слишком высокое дерево,
А я, неблагодрарная,в ту ночь,
Обмораживая палец,
Буду на заиндевевших мраморных колоннах
Центрального входа
Изображать круглых человечков
Подписывая
       огромными буквами:
"Крейнес"
А если бы я знала тогда же
       Что узнаю потом,
Разве я делала бы тогда
      Эти ужасные вещи,
Чтобы раскаиваться сейчас?

А ведь ощущение,
Что я все-таки прикоснулась
К высшей математике не только таким драматическим образом,
Но и реально(лекции, семинары, домашние задания и несколько неспящих ночей ее углубленного изучения), думаю, оставили в сознании непроходящее удовлетворение от самой бесконечности и бескрайности мира, несмотря на два полноценных неуда.

А белемниты, аммониты и наутилусы
       Подмосковных речек?
А палеоцен, плейтоцен, миоцен
И еще что-то,
Что вспомнится потом...
А динозавры и ихтиозавры...
А отпечаток
       доисторического леса
На кусочке породы,
Что у тебя в руках...
    А весь музей Минералогии
На 32 этаже и его директор
        Сережа Ушаков,
Геофизик без страха и упрека,
Шефствовавший над нами на первом курсе, потом -
Плававший на "Витязе" по мировым океанам,
Потом, уже понаслышке,
Важный и солидный,
Но как-бы - тот же.
Да, когда-то коварно обманутый мной
Но наверняка любимый и счастливый -
Можно ли быть другим, не будучи им онтологически?

А - весь мир нараспашку
Перед мухинской "Девушкой-геологом",
По нашенски - геологиней,
      А ты...все-таки другая
И где-то внутри всегда будешь другой,
И там с тобою будет кто-то другой.

Уникальный куратор нашей практики в Крыму доцент
    Тамара Дмитриевна
           Троицкая,
В памяти навеки ее горькие,   
         как воспоминания
о чем-то самом сладостном
духи, словно составляющие одно целое
        со всем ее обликом
Красивой, умной и таинственной женщины
На "ты" с крымскими квестами,
Осыпями и обвалами, ее невиданная в нашей "шароварной" команде юбка-брюки, то есть, юбка-шорты, вернее,
что-то между тем и этим,
из какого-то невиданного у нас легкого твида...
Шепоты среди нас:
"Знаете, чья она жена?!"
Не знали, но представляли кого-то необыкновенного, как из кино

О, самоуважение, когда вы делите поровну тяготы
             маршрутов
И вес рюкзака с образцами
Без всяких скидок на
       "слабый пол",
А иное - это пошлость и дурновкусие.

О, девичья дружба - как она бывает ни с чего и ни о чем,
Чтобы потом казаться очень-очень многим...

О, задыхаясь,
бежать по склону
      с цветущими маками,
Спасаясь от змей, надеясь,
 что именно это
      направление склона
Выведет тебя к нашему
        кочевью в Мангуше.

Дым костра создает уют,
Искры тают и гаснут сами...
Круг ребят...о любви поют
Незабвенными голосами.

Если б слышала та, о ком,
Эта песня сейчас звучала,
Прибежала бы босиком,
Чтоб услышать ее сначала.

Да, у каждого есть она -
Та единственная на свете,
Что, как песня, ему нужна,
Может, здесь,
     а быть может где-то.*

* - заключительная строфа - из внутреннего резерва.


"Как люди идут в геологию",
             июнь '26