Июльское путешествие Алеши в Петергоф

      Июльское путешествие
 
Мелодичная и гармоничная тишина услаждала слух и дарила обвевающее ароматное облако всех запахов июля, от цветения царственных лип до колышущегося океана трав и кустарников далеких, напоенных дождями полей. Вечер еще только стучался в окошко, а я вместе с сестренкой уже лежал на диванчике и мечтал о будущей поездке в Петергоф. Элина крутил кудряшки и улыбалась, создавая впечатление утомленной барыньки. Ее женская красота тревожила и волновала меня, хотя я не осознавал, что это было обольщение округлыми формами сестры, ее заразительным смехом и околдовывающим взором. Дыхание иного существа, человека из далекой заморской страны, поражало меня и вдохновляло на различные подвиги. То я защищал ее от назойливого петуха, то увозил на велосипеде от разъяренных голодных мальчишек, желающих отнять у нас купленное в ближайшем магазине. Почувствовать себя мужчиной никто не мешал. Мужчиной – ее, той, которая так нежно гладила меня по голове, по самой ее макушке. Мужчиной я был – но не был мужем. Это забавляло Элину – и она покатывалась со смеху. Глядя на мой горделивый «распавлиненный» профиль, отражавшийся в зеркалах нашей бабушки. Каникулы не подходили к конце. Лето еще только начинало удивлять своими урожаями и впечатлениями. Элина делала вид, что спит и касалась меня носком левой ноги. Я невозмутимо лежал и шептал строки чьего-то стихотворения: « Средь лип золотых и прекрасных  любовь я свою повстречал…!». Элина тут же осмеяла меня и прошептала: « Ты еще маленький для темных аллей Бунина… Дон Жуан мой!»… Я вообще-то не о ней и пел. О ней я и думать не желал. Не желал нисколько. Но безумно влюбленный, как ныне говорят в обществе, еле- еле сдерживал страсть и желания целовать ее пахнущее розами тело. Ослепление меня уводило от реальности настолько, что я играл безутешность и равнодушие ко всему женскому. Она уже не была ребенком, и я испытывал от этого недоразумения тоску и тревогу, равные безжалостному осознания своей ничтожности. Она была не моя – она принадлежала кому-то, кто , только что отслужив в Армии и вернувшись с наградами за освобождение Донбасса, спешил к ней … Он обещал – и она обещала. Но эта тайна никогда не открывалась нам. Детям. Хотя мы слышали о событиях и жертвах и переживали абсолютно похоже… мы уже были как взрослые. Он, это любимый всеми родителями Элины кавалер, торопился и ехал. Хотел убедиться в ее верности и любви. Впрочем, причин для измены не было. Элина была всегда целеустремленной и никогда не говорила о своем женихе со мною. То он был в Армии, то служил России. Более никаких фраз не звучало в тишине нашего дома. Я ревновал и стыдился этого. Не радоваться счастью сестры вызывало у меня ассоциации с предателями Родины. Я негодовал не себя, но в тоже самое время я замечал в сердце злобу, за то, что какой-то герой и романтический принц отнимет у меня самое драгоценное, что согревало душу каждое лето. Не говорить мне и не сидеть более с любимой сестрой. Наша семья состояло из разных национальностей, как и у всех в России. Элина напоминала мне португальскую герцогиню, ожидающую визита рыцаря, покорившего Новый мир и Южную Америку. Иногда она плакала в своей девичьей комнате и напевала после этого какие-то романсы, чем напоминала монахиню, окончательно решившую посвятить себя Богу. Отныне не вкушать нам яств нашей бабушки, и варенье и фрукты будут стоять и гнить в тишине одиночества. А я буду кем и с кем? Эти постоянно печалившие меня вопросы носились в голове, когда я разглядывал Элину, притворявшуюся спящей Афродитой. Перед самим собой я не в силах был признаться, что , желая своей сестре любви, я невольно и подсознательно хотел бы увезти ее в Петергоф, поселить у отца в доме, расположенном неподалеку от фонтанов и дворца. Я не мог поверить, что прогулки в Петродворец и в сады русского Версаля прекратятся, а в цирк и зоопарк мы вообще более не будем ездить вдвоем или втроем. Сентябрь и свадьба, намеченные на осень, приближали мое одиночество, и отчаяние молодого мужского организма выдавало себя то в нелепой болезни, то в недосыпании , то в  молчании во время вечерних ужинов. О, как я ненавидел осень! С этим огненным пожаром листвы, пожирающей все летние надежды на новы наслаждения в деревне. Школа, учителя и зубрежка- вот что обозначала осень в мозгу мальчика – то есть меня. Но сейчас в упоительной тишине, летящей и плывущей в туманах и грезах июльского вечера, я погружался в том обольщающее меня состояние, которое было обязано именно Элине. Именно ей. Ей, которая усмехалась и издевалась надо моей влюбленностью, будто лиса, играя кусочком сыра. Нет. Она даже напоминала ворону, глумящуюся над лисой и вкушающую виноград, не взирая на все лестные выражения лисицы. Виноград щипал сердце и вызывал обидные слезы ревнивого мальчугана, то есть меня. « Ну зачем ты ревнуешь? Я все равно тебя не брошу – Михаил не станет помехой – он не будет мешать нашим летним свиданиям. Не смотри, пожалуйста, как волчонок!» - уговаривала меня Элина, обнимая своими похожими на цветущую липу руками. Я сдавался и бурные слезы начинали литься из моих печальных глаз. Она обнимала и утешала меня, вселяя надежду на зиму. Когда в Рождество они приедут ко мне с подарками. Нужны были мне ее подарки! Скорее я бы ей подарил что угодно, только бы она не уезжала от меня никогда! Я выдыхнул изо рта воздух недовольно. Словно конь, ошпаренный кипятком. Но убегать не хотелось. Ее ласка усыпляла меня , я быстро успокоился и заснул под ее обещания, не заметив, что звали к ужину.
 В воскресенье мы сели с бабушкой и Элиной на электричку, купили билеты и мороженое и отправились в Петродворец посмотреть на фонтаны и немного подучить историю создания Петергофа. Окна двигали деревьями и домами, бегущими внутри них в обратную сторону, не давали покоя оттого, что столь красочные и незабываемые виды будили в нас воспоминания детства. Элина воображала и вспоминала , как она после выпускного поехала с Михаилом в Петергоф гулять по аллеям в уединении. Бабушка вспоминала и грезила попасть обратно в послевоенную атмосферу танцев,  ведь там она повстречала дедушку, только что приехавшего из Берлина. А я вспоминал прошлый вечер и запоминал, схватывая все подробности, все, что происходило внутри меня и вокруг. Это день был последним подарком. Подарком судьбы. Я держал руку сестры. Мы ели мороженое и улыбались. Улыбались и сохраняли электрическую нить дружбы единения, которая сплетала бабушку, сестру и меня. Нить объединения и сплоченности. Нить любви. Вагон наполнялся пассажирами и шумом, а мы впускали в себя запахи железнодорожных путей, духов бабушки и запахов моего чистого пиджачка. Пиджачок бабуля отхватила на рынке, принесли и надела на меня, будто меня готовили к княжению. Элина рукоплескала и ее пальцы хрустели , как кастаньеты, когда она вскрикивала и пела в момент  моих поворотов туда-сюда. «Ты просто наш принц!»- певуче говорила Элина. «Весь в папашу- петушок Галуа»--- шутила наша  бабушка. На меня наваливались огромные здания, на меня съезжали вагоны встречных поездов, я пугался вида и образа скачущей мириады того, что дарили мне окна поезда – эта вереница мелькавшего и бегущего пугала не на шутку… вдруг окошко разобьется и – мы вылетим из поезда и полетим вдоль проводов и железнодорожных столбов. Бабушка чувствовала, что мысли мои были не веселые… Она произнесла: « Не бойся, дорога всегда  такая … Это только то, что бежит в иную сторону.. в другую…. Не думай, что мы вывалимся…».  Я успокаивался, а Элина меня обнимала, как песика, поглаживая мои брови. Петергоф встречал нас ослепительным золотым солнцем, звуками духового оркестра, которым руководил наш отец, а запахи и ароматы кухонь и ресторанов вызывали такое слюноотделение, что мы невольно впадали в состояние невесомости.
 Отец завершил концертный сеанс, положил дирижерскую палочку на пюпитр и бросился встречать нас. Музыкальный концерт закончился, но рукоплескания толпы и радостные крики, вдохновляющие всегда музыкантов, продолжались и продолжались. Мы вышли из вагона. Начали робко помахивать руками, глядя в сторону Петергофских дворцов и фонтанов. Отец вырвался из плотной массы толпы встречающих и, быстро приблизившись к нам, захватил, будто леопард , нас в свои горячие объятия. Бабушка  поцеловала его в лоб первой, испытывая приступ гордости и славы, так как она уже повысила свой статус до тещи великого дирижера. Мы с сестрой, смеясь и толкая друг друга локтями, старались обхватить отца за плечи с обеих сторон. Отец пытался смять нас, словно тигр, целовал и обнимал всех сразу… Мы не говорили ни слова, ни произносили ничего – однако наши мысли и чувства смешались с криками «БРАВО» и не дали возможности речи проникнуть в наше общение. Отец прервал наш фейерверк чувств. « Здравствуйте, родные мои! Как же я Вас заждался!»- произнес он, словно груз мучений и страданий упал с его груди, Однако его плечи все-таки трудились и держали нас вдвоем с сестрой и нервно подрагивали от тяжести повзрослевших детей. Умиление музыкантов наполнило перрон. Бабушка и отец опустили нас на землю, взяли каждый за руку и направились к выходу …Жара и зной лили на нас ушаты огненной лавы, а прохожие постоянно мешали и мешали двигаться по направлению к выходу с этого милого царского вокзала. Мы хотели пить, но стеснялись показать это отцу. Он и так намучился в театре- там мало платили, все время уповали на кризис и санкции, а тут в этом петергофском раю музыкантам повезло создать кооператив. И вокзальное начальство, к стыду служителей Муз, - благо они и не ведал о цене билетов на концерт, - оплачивало втрое больше им всем выступление на свежем воздухе. Денег было в обрез. Отец экономил и сильно переживал, что его не взяли в президентский оркестр. Всю заработанную за год плату за труды своя он отдавал на наше содержание и оплату лекарств бабушки. Мать наша жила на собственную зарплату, и она не в состоянии была взять на содержание всех членов семьи, из- за чего иногда случались бурные скандалы и ссоры между отцом и матерью. Однако после таких горячих войн возникала такая тишина, что каждый понимал силу любви и единения, благодаря которым никогда любящие супруги не могли решиться на разрыв и на развод. Таковы были семьи в наше время, и мы всяческие желаем читателям любить  друг друга с той же силой единения, дабы Гименей им пел до самой кончины и никогда не разрушал семью. Дед помогал нам своей пенсией и средствами, которые получал от сдачи дома в аренду на своем садоводстве. Этот спасительный в экономическом плане способ поддержки нашей семьи играл особую роль и свидетельствовал о любви моего деда к искусству и к таланту моего отца. Он почитал его как гения. Мы не нуждались – хотя и не могли себе позволить отдых в Крыму или походы в рестораны и дорогие театры. Я, как мальчик из интеллигентной семьи, каждый день по два  часа проводил за гаммами и арпеджио, у пианино, которое   я любил, так как создавать новые звуковые сочетания и комбинации аккордов  становилось    моим   детским   счастьем. Читать с листа или скрупулезно следовать написанному я ненавидел. Сольфеджио мне нравилось, поскольку символом божественной красоты для меня являлась учительница. Однако диктанты я писал плохо, хотя в оркестре и в хоре любил солировать. Я хотел подражать отцу. Хотел славы. Хотел играть лучше всех. Только бы он не говорил, что я напрасно родился. Странно – не правда ли?! Как мне в голову такое могло прийти? Напрасно- это слово мучило меня. Я желал быть великим человеком, и даже писал ужасным почерком. Моя сестра не старалась и не желала казаться кем-то лучше , чем была на самом деле. Ее желание понравится отцу было спрятано так глубоко, как будто ей и не нужно было этого совсем. Она всеми силами лишала отца силы духа и направляла на него волны женского обаяния. Смешанного с безразличием и наглостью. Он не мог противиться ее словам и холодной властности. Дерзкая и в то же время равнодушная во всей внешности, она переживала за отца и волновалась не менее меня. В силу воспитания в отдалении от отца она привыкла действовать в одиночку и никогда не показывала виду, что любовь к отцу настолько переполняла ее, чтобы ей приходилось сдерживаться, - а  на людях стоило вести себя безразличнее и равнодушнее , и все сильнее и сильнее она затягивала струны своей души на лиру своей властности и  ложного эгоизма. Ей стоило приказать – и отец покупал нам то, что хотелось именно ей. Скажи она – прыгайте в море – или намекни ему --- купите же детям торт, - и отец бежал топиться или покупать сладкое. Однако она не позволяла себе такой низости. Лишь бы он только целовал ее на ночь! Она занималась живописью и училась на рестовратора, читала  различные трактаты по философии. Парни гонялись за ней – но она вообще не интересовалась мужчинами. Она углублялась в изучении отца. Чтобы спасать его. Чтобы быть опорой. Опорой и защитой от темных сил. В связи с подобным поведением она многим дала повод для различных доводов и догадок, будто она не любит мужчин и помешалась на живописи. И эти кривотолки веселили ее и тешили самолюбие юной художницы. Зрители шушукались. Театр был полон. Предмет ее страданий не был опознан. Это возбуждало в ней желание смеяться над толпой. Да. Равнодушная. Да. Безраличная…. Отец? А кто это? Ее способ жить был подвергнут критике. Подросток торжестовал!
Нина Викторовна, так звали маму нашу на работе, узнала о нашем приезде в Петергоф не сразу, а …вечером. Отец позвонил ей по мобильному, сообщил о нашем приезде. Мать  впервые ушла с работы раньше на час. Ее ценили и уважали в институте. Ей завидовали. Талант преподавателя и начальника - вот что нравилось людям. Никто и  не подозревал, что мама писала стихи и музыку. Ей не повезло  мужем, которого она безумно любила до замужества, ведь до свадьбы, как известно, все женихи Бонопарты и Аполлоны. Отец ухаживал по-кавказски. Пышно. Торжественно. Дорого. Его страсть и непокорный нрав прельщал Нину. Он покорил ее. Когда они гуляли на Елагином острове по аллеям, на них напали хулиганы. Отец один дрался с тремя. Его решимость, сила и суровость, могучая воля и бесстрашие поразили невинную душу молодой аспирантки до такой степени, что она уже воображала его где-то в Средневековье. Думала ночами. Страдала. И желала его обнять и поцеловать хоть разок. После свадьбы они поехали в малое путешествие на дачу к его родне. Это были добрые пенсионеры. Они подарили им дачу и пианино. Чудом они считали и Нину и ее характерную способность вдохновлять…. Им нравилась невеста. Однако денег на свадьбу не было. Внуки отобрали у стариков их драгоценности. Вели себя хулигански. Нина не любила эту новую родню. Ей ответили тем же. Не уважением, а презрением. И молодожены уехали на дачу. Понимая, что ловить удачу в общении с родней Виктора бесполезно и опасно! Однако после появления меня  отношения папы и мамы изменились. Они уже не так остро и чутко сочувствовали друг другу и не так страстно поддерживали друг друга. Их страсть укоренилась в моей сестре, на которую возлагали огромные надежды. Все так прямо и открыто говорили, что талантами я не обладаю,  а к заработку и бизнесу у меня вообще нет никаких способностей. Это порицание подразумевало то, что я буду биться в истерике и постригусь в монахи. Однако я был умным мальчиком. Не особо печалясь по поводу своих талантов, я и виду не показывал, что эти укоры возымели силу и поразили меня в самое сердце. Рожденные в мае вообще очень упрямые. Поэтому я пользовался лаской и нежностью, что очень ценила бабушка. А мать терпеть не могла. Тем самым,  проявляя нежность и ласку, я добивался от одной и другой желаемого, используя принцип противоположности. Если бабушка говорила, чтобы я пошел гулять, то я шел к роялю и пел ей рулады. Она плакала и давала мне денег на шоколад. Я копил деньги и покупал бабушке на ее же деньги фрукты. Если мать привозила мне красивые вещи и обувь или одежду в подарок, я благодарил ее сразу же, как она появлялась в комнате. Она говорила, что хочет меня видеть красивым и модным. Я же отвечал, что стремлюсь жить по средствам и  хочу быть монахом. Ей льстило то, что я отказываюсь требовать дорогие подарки. Тогда она обнимала меня. И я вынужден был согласиться примерить обновку. Моя игра была на высоте! Всем  я казался глубокой,  не избалованной ничем, не испорченной никем натурой. Я не просил денег никогда. Не просил дорогих вещей. Не требовал внимания к себе. Однако это было, как говорят офицеры , в мирное время.  В иные - праздничные времена я не то чтобы старался показать товар лицом, но пытался изо всех сил поразить воображение моих предков. Концерты, которые мы устраивали с сестрой,  сражали наповал всех зрителей. Мой талант конферансье или мое пение удивляли всю родню, гостей дома и соседей по нашей брежневке. Воспитанные в хрущовках, мы знали цену праздникам. Жаль было только соседей. Они становились врагами. Обучение музыке и бурные застолья так злили живущих в ниже расположенных квартирах, что они устраивали на следующий день скандалы, аргументируя свою позицию тем, что мы мешаем жить пролетариату. Мы же были интеллигенцией… да. Мы не были новыми русскими. Моя мать переживала, когда отец начинал пить. Моя мать спасала и охраняла папу Витю везде и всегда. Однако сберечь его здоровье она не смогла. Эмоциональность и уязвленное самолюбие как червь точили тело моего отца. А душу губили угрызения совести и невозможность доказать миру, что он гений. Но в это радостный и солнечный день мы собрались в приморском кафе всей семьей, кроме деда, который не любил торжества и праздники, и мои родители были так добродушно настроены и так тихо сидели, обняв друг друга, что время как будто остановило свой бег и заплакало от созерцания столь искренней любви, объединяющей нас. Отец купил мне и сестре русское мороженое. Известное во всем мире. Сладкое, романтичное и легко запоминающееся на всю жизнь оттого, что горячая любовь и холодный мрак судьбы всегда друг  с другом сплетаются и перемежаются в русской истории. В моей голове играл оркестр,  и Арам Хачатурян дирижировал лично… А Нина ела роковое мороженое…Муж и жена одна…шептала мне бабушка в тиши этого памятного вечера. Чтобы я помнил родителей любящими. А не ссорившимися из-за денег. И это было правильно. Мы дети и мы должны любить отца и мать, так как осудить их может только Всевышний, но не мы грешные. Пусть они будут здоровы и у Вас, достопочтенный читатель! Мороженое было съедено. Сок выпит. Свечи оплывали. Поздно июльским вечером мы открыли новую страницу нашей семьи. Сестра прекратила делать вид, что не любит папу. А я испытывал стыд, что не любил мать с такою силою, с которой обязан любить был бы и должен был бы ценить и уважать ее за единственное желание дать мне жизнь и силу человеческой любви. Мне хотелось плакать, от предчувствия того, что этот вечер никогда не повторится и станет вехой моего взросления. Петербург встречал нас пылью, копотью, мраком и равнодушным видом голодного музыканта. Поезд остановился. Ночь двигалась на нас, и мы молчали, не желая опустошить свое сердце и потерять чувство единства и любви, подаренное нам в Петродворце. Бабушка с нежностью смотрела на нас. Родители шли вдвоем. Как в тот день свадьбы, когда им все казалось морем счастья и океаном наслаждений. А мы с сестрой держались за руки, как будто готовясь к будущим испытаниям. Но для наступления трудностей было еще далеко! Запах царственных лип и золото дворца с струями голубых фонтанов манил вернуться туда навсегда…. Вкус мороженого просил время не торопить наши годы взрослой жизни…