Авария

 
        В прокатном цехе, куда я попал на свою первую практику, мне прежде всего захотелось научиться пронзительно свистеть.
        Были мы, я и два моих дружка, Леша Ткаченко и Геша Лекарев, детьми войны — щуплыми, низкорослыми. Словом, прокатчиками, т. е. металлургами были еще никудышными. Вот и захотел я научиться свистеть по-настоящему, как заправский вальцовщик.
        А такого я заприметил сразу. С татуировкой на распахнутой груди, он короткими резкими свистками подавал сигналы крановщице. А потом, после профилактики, когда раскаленный металл заскользил по прокатному стану, коротко посвистывая, то и дело показывал что-то на пальцах оператору, сидевшему в стеклянной кабине.
        Вниманием нас, пятнадцатилетних практикантов металлургического техникума, не баловали: идите, мол, в прокатный №2 и присматривайтесь, что к чему. А кругом в цехе грохот, пролетам конца и края не видать.
        В первые дни практики мы по утрам час-другой слонялись по цеху. Попив бесплатной газированной воды, постояв на переходных мостках, направлялись на поросший густым бурьяном заводской пустырь. И там вовсю практиковались в свисте: «Фу-фу». Без пальцев никак не получалось. Заложив два прямых, пожалуйста. И два колечком, и даже один. А одними губами не выходило.
        И только недели через полторы... Стоило один раз резко свистнуть, как потом пошло-поехало. Несмотря на свою щуплость, я научился это делать, как соловей-разбойник. А однажды, когда уже заканчивалась практика, мне это здорово пригодилось...
        — Кран! Кран! Человека придавило!
Все, кто находился поблизости, бросились бежать в вальцетокарную мастерскую, где произошло несчастье, откуда кричали.
        Там, на специальных подставках - стеллажах и просто на плитах, пирамидами громоздились отработанные прокатные валы.
        От самых мелких, диаметром 180-200 мм, до самых крупных — десятитонных, с обжимного стана «600». Стропальщик или вальцетокарь, точно уже не помню, хотел поправить ломиком один из валов, чтобы потом зацепить его тросом. Деревянная подкладка не выдержала, и пирамида из трех огромных валов раскатилась по плитам, свалив человека и придавив ему ноги.
        Он тихо стонал, моля об одном — поднять поскорее вал. Кто-то притащил бревно, его подсунули под шейку вала. Но бревно тут же треснуло, им впору было только поддерживать вал, чтобы тот не катился дальше.
Нужен был кран сейчас же, мгновенно. А он находился на другом конце пролета. Все стали кричать, махать руками.
        — Кран! Кран!
Но машинистка то ли задремала, то ли делала уборку на кране и криков не слышала. Кто-то пытался свистнуть, закладывая пальцы в рот, но как на грех, ни у кого не выходило — попались видно одни не умеющие это делать.
        Туг подбежал я — меня крановщица уже не могла не услышать. Секунда-другая и кран загрохотал навстречу свисту и крикам, на ходу опуская крюк.
        Вал сразу же приподняли тросом, подобрали пострадавшего с плит и бегом понесли в медпункт. Сквозь продавленные брюки сочилась кровь...
        Но вообще-то все, как оказалось потом, обошлось благополучно. Вал хотя и был тяжеленный, но с широкими вырезами-ручьями по всей бочке. В эти два самых крупных ручья и попали ноги. С них только местами содрало кожу да слегка ушибло кости, не поломав, не раздробив ни одной из них...
        Так что уметь свистеть в грохочущем цехе — дело для прокатчика нужное. Именно этому и научился я в свою первую практику. И делал это потом как тот заправский вальцовщик...
        А вот татуировка, которой я тоже обзавелся во время первой производственной практики, ничего, кроме горького стыда, мне не принесла. И по сей день в любую жару в цехе или на улице, стесняюсь расстегнуть ворот сорочки, а на пляже — раздеться.
        Наколки друг другу мы сделали на том же самом заводском пустыре в последние дни практики. Гешке Лекареву я разрисовал и исколол руки и ноги. На одном посадил ему орла нагорном утесе, на втором - изобразил меч, обвитый змеей. На бедре - тигра, на руках - восходящее солнце инициалы и год рождения. Себе я нарисовал только силуэт женщины, зато не где-нибудь, а возле самого сердца. В то послевоенное время частенько на экранах шли зарубежные трофейные фильмы с дивными роковыми красавицами в главных ролях: «Кто виноват», «Сети шпионажа», «Мост Ватерлоо». Одну из таких героинь я обвел фиолетовым карандашом на газетном рекламном снимке и сделал оттиск на своей груди.
        Гешка колол по этому трафарету тремя иголками, связанными на концах ниткой. Было, конечно, больно. Капельки крови смешивались с густой черной тушью. На другой день рисунок воспалился, припух.
        Но, спустя время, все эти боли оказались пустяковыми по сравнению с острыми уколами стыда перед близкими и родственниками за свой нагрудный блатной знак. Пытался вырезать я его потом лезвием, выдавливал тушь пальцами, прикладывая к надрезам воробьиное мясо. Но все оказалось тщетно. Постепенно я смирился, привык, только и теперь благодаря этому рисунку нередко вспоминаю ту свою первую производственную практику.