Колода сдана

Вечер город кромсал, как колоду карт,
фонари, как тузы, загорались у тротуаров.
Кто-то верил в закон, кто-то верил в ярд,
я же вышел из тьмы – без веры, без права.

Я смеялся не ртом, а трещинами мостовых,
где стеклянные нервы витрин дрожали.
Этот город глухой, золотой и гнилой, как миф,
я пришёл, чтобы мифы его сожгли сами.

Красным мелом черчу на асфальте вопросительный знак,
каждый шаг – как удар по ржавеющим нервам мира.
Вы живёте по правилам, как по рёбрам шпал,
а я – как искра, что режет рельсы до дыма.

Вы тасуете роли – начальник, прохожий, святой,
вы надеваете маски, чтоб выглядеть чем-то лучше.
Но под каждой улыбкой – вывернутый пустотой
немой крик, который звучит только в душе.

Я лишь честен до крайности – вот и весь мой грех,
я смеюсь громче всех, называя трещину трещиной.
Ваш порядок – бумажный дом, выкрашенный в снег,
я дуну – и вы узнаете вкус рушащейся вершины.

Бейте в набат, зовите героев на свой парад,
рисуйте на небе символы, клейте плакаты.
Но как лечить человека, где каждый сам себе ад,
где в зеркале – не лицо, а шепчущие маски предателей?

В моих карманах – не карты, а бомбы чужих грехов,
я лишь щёлкаю спичкой об край ваших хрупких иллюзий.
Вы боитесь не пламени – шёпота собственных слов,
когда в темноте вдруг негде прятать от ужаса душу.

Улыбка моя – шов между небом и дном,
по нему, как по лезвию, ходит вся ваша правда.
Вы зовёте меня чудовищем, клоуном, сном,
потому что боитесь признать: вы – мои братья по маскам.

Я рос там, где смех – это хрип обнажённых ран,
где дождь из монет никогда не касался дна.
Мир смеялся, сжимая мне горло, как деревянный карман,
и мне ничего не осталось, кроме безумия и огня.

Я узнал: справедливость – это кости в чужой руке,
которые бросит тот, у кого всегда шесть граней.
А если игра – подделка в золотой чешуе,
то я встану и просто подожгу это лето и званья.

Слышишь? Город смеётся, когда я в него гляжу.
Его окна – как тысячи глаз, обведённых углём.
Я иду по мостам, как по хрупкому миражу,
и каждый шаг мой – ваш неотменяемый сон.

Вы кричите: «Безумец! Проклятье! Сотрём с лица!»
Но в руках у меня лишь разбитое детство да спичка.
Если выбрать из мира одно – я возьму до конца
право быть правдой, от которой вам всем становится лыжно.

Вы построили храм из стекла и чужих долгов,
назвали его законом, страхом, валютой совести.
Я зайду туда в грим, в разноцветье своих оков,
и одним только смехом сотру вам фасады гордости.

Посмотрите мне в глаза – там нет ни добра, ни зла,
там огарок надежды, расплавленный шумом вечера.
Я лишь зеркало ваше, где треснула вдруг чешуя,
и вы в этом зеркале видите собственные плечи.

Герой или монстр – решать вам, когда в ночи
загудят поезда, увозя ваш придуманный порядок.
Но пока на губах моих уголь слепой свечи,
я буду шутом, что ломает опору ваших догматов.

Пусть однажды досчитают до тысячной той шутки,
что миром рассказана вслух, но не понята.
Там, где кончится роль – начнутся короткие сутки,
в которых вы станете мной,
а я растворюсь в городе,
как последняя
карта.