Критика ради критики

Аннотация

Настоящая статья представляет собой критический анализ методологических и мировоззренческих оснований современной новозаветной текстологии в том виде, в каком она представлена в трудах Брюса Мецгера.

На материале III главы его «Текстологии Нового Завета», посвящённой докритическому периоду и происхождению Textus Receptus, рассматриваются шесть фундаментальных вопросов:

1. соотношение научного знания и веры
2. природа авторитета в текстологии
3. угасание духовных дарований в конгрегациях верующих
4. возникновение институтов номинального христианства
5. мотивы критики Мецгером Эразма Роттердамского
6. вопрос о личных духовных переживаниях и опыте общения с Богом, Послания которого человек пытается очистить от позднейших наслоений.

Цель статьи — показать, что современная критическая текстология, при всём её техническом совершенстве, остаётся слепой в отношении духовного измерения Писания и руководствуется не откровением свыше, а исключительно человеческим разумом и авторитетом древних писателей.

Введение

Брюс Мецгер — имя, перед которым благоговеет всякий студент западной библейской школы. Его «Текстология Нового Завета» считается образцом научной строгости, а его участие в работе Комитета Объединённых библейских обществ придало авторитет критическому изданию греческого Нового Завета, известному как Нестле-Аланд. Однако за фасадом безупречной эрудиции скрывается ряд фундаментальных проблем, которые редко становятся предметом обсуждения.

Почему люди, вооружённые самыми мощными средствами текстологического анализа и последними критическими изданиями Библии, остаются слепыми и бескрылыми в вере?

Почему члены редакционного Комитета в своей деятельности руководствуются исключительно своим умом и авторитетом древних писателей, а не откровением свыше?

Ответы на эти вопросы требуют честного и непредвзятого анализа, который мы и предлагаем в данной статье.

1. Слепота и бескрылость: почему критический аппарат не рождает веру

Первое, что бросается в глаза при чтении Мецгера, — это колоссальный разрыв между техническим мастерством и духовной пустотой.

На протяжении сотен страниц его труда читатель не найдёт ни одного свидетельства о том, что текст Нового Завета является для автора живым Словом Божьим, а не просто объектом научного препарирования.

Вера для Мецгера и его коллег — не движущая сила исследования, а в лучшем случае предмет исторического интереса.

Причина этого кроется в самой методологии.

Современная текстология исходит из предпосылки, что новозаветный текст создавался, переписывался и редактировался точно так же, как любой другой памятник древней литературы.

Это допущение автоматически исключает из рассмотрения действие Святого Духа — как в процессе создания Писания, так и в процессе его сохранения. Для верующего человека Библия это — богодухновенный текст, высший авторитет, и её передача от поколения к поколению совершалась под водительством Того же Духа, Который вдохновлял её авторов.

Для критика же это — цепь механических копирований, случайных ошибок и тенденциозных правок. При таком подходе текст превращается в труп на анатомическом столе, и никакой скальпель, сколь бы остёр он ни был, не способен воскресить его к жизни.

Знание о тексте подменяет знание Того, о Ком этот текст свидетельствует. В этом и состоит корень слепоты: можно досконально изучить каждую букву Писания и остаться абсолютно чуждым его духу.

2. Почему Комитет не слышит голоса Божьего

Второй вопрос вытекает из первого.

Если апостолы Пётр, Павел, Анания, сотник Корнилий и другие последователи Иисуса Христа получали прямые откровения от Бога, руководившие их действиями и их писаниями, то почему современные хранители текста лишены этого дара?

Почему члены редакционного Комитета, принимая решения о том, какое чтение включить в текст, а какое отвергнуть, руководствуются исключительно правилами текстологического анализа, взвешиванием внешних и внутренних свидетельств, но никогда не ссылаются на водительство Святого Духа?

Ответ очевиден:

они не способны напрямую общаться с Богом, потому что не принадлежат к той религиозной традиции, в которой это общение составляет саму суть веры.

Комитет представляет собой продукт западного академического христианства — религии, возникшей в эпоху Просвещения, когда разум был поставлен выше откровения, а критический метод заменил собою духовное различение.

Это не вера апостолов и провидцев, а вера профессоров и эрудитов.

Её бог — не Творец неба и земли, открывающий Себя в истории, а абстрактный принцип, допускающий существование «оригинала», к которому можно бесконечно приближаться, никогда его не достигая.

В этой религии нет места чуду, нет места пророчеству, нет места живому общению с Богом. Имеется только текст и правила его анализа. И те, кто служат этому богу, обречены никогда не услышать голоса Того, о Ком этот текст написан.

3. Когда прекратились упоминания о духовных дарованиях

Третий вопрос касается исторического контекста.

Читая Деяния Апостолов и послания Павла, мы видим общину, в которой действуют разнообразные духовные дарования:

пророчество, говорение языками, исцеления, чудеса, различение духов.

Эти дары не были чем-то периферийным; они составляли саму ткань церковной жизни.

Однако уже к концу I века, а особенно во II–III веках, упоминается о них всё реже и реже, а к IV веку, когда эта религия превращается в государственный институт Римской империи, они практически исчезают из исторических хроник.

Это угасание не было случайным.

Оно совпало по времени с институализацией номинального христианства, с превращением Церкви из живого организма в иерархическую структуру, из всеобщего братства в разрозненные, часто конфликтующие друг с другом группы.

Когда епископы стали чиновниками, а богословские споры начали решаться голосованием на соборах, а не молитвенным исканием воли Божьей, Дух Святой отступил. На смену провидцам и апостолам пришли администраторы и политики. Именно в этот период и возникает то, что можно назвать номинальным христианством — религия без силы, форма без содержания.

4. Возникновение номинального христианства и судьба Эразма

Религиозные институты номинального христианства в их классической форме сложились в IV–V веках, когда новая религия была поглощена империей.

Однако своего апогея они достигли в средневековом папстве, против которого и выступил Эразм Роттердамский.

Мецгер описывает это в характерной для него ироничной манере, но смысл конфликта отражён верно:

Эразм, опубликовав греческий Новый Завет и снабдив его собственным латинским переводом, который отличался от Вульгаты, вызвал ярость священнослужителей по всей Европе.

Как пишет сам Мецгер, цитируя Фруда, «кожа духовенства стала слишком нежной от долгой неприкосновенности. Священнослужители по всей Европе кричали с амвона о своем негодовании». Университеты, включая Кембридж и Оксфорд, запретили студентам читать изданные Эразмом тексты, а книготорговцам — продавать их.

Эразм осмелился обличить пороки духовенства — и за это был подвергнут травле.

Его титанический труд по публикации греческого Нового Завета, совершённый в невероятно короткие сроки, при отсутствии достаточного числа рукописей, стал поводом для насмешек и обвинений в некомпетентности.

Никто из его критиков не мог сравниться с ним ни по учёности, ни по честности, однако инквизиторский дух, царивший в папстве того времени, не терпел никакой критики.

И хотя Эразм не был мучеником в прямом смысле этого слова, его жизнь была отравлена постоянными нападками, а его труды — запрещены. Так номинальное христианство расправлялось с теми, кто пытался вернуть его к истокам.

5. За что Мецгер нападает на Эразма

Пятый вопрос требует особенно пристального рассмотрения.

Мецгер посвящает несколько страниц перечислению недостатков издания Эразма. Он указывает, что Эразм использовал «довольно посредственные в научном отношении» рукописи XII века, что в Книге Откровения ему пришлось переводить отдельные стихи обратно на греческий с латинской Вульгаты, что издание содержало «сотни типографских ошибок», что оно было «самой неудачной книгой из всех, какие я знаю» (цитируя Скривенера). Он высмеивает спешку, с которой готовилось издание, и упрекает Эразма в том, что тот отказался использовать лучшую из имевшихся у него рукописей, опасаясь её «непоследовательности».

Вся эта критика, при её видимой обоснованности, страдает одним фундаментальным пороком:

она оценивает труд Эразма по стандартам, которые сам Эразм и сделал возможными.

До Эразма не было ни одного печатного греческого Нового Завета. Он работал в условиях жесточайшего дефицита рукописей, под давлением издателя, в атмосфере враждебности со стороны официальных религиозных институтов.

Он совершил прорыв, который открыл дорогу всей последующей библейской науке, включая и самого Мецгера.

Однако вместо благодарности Мецгер и его коллеги предъявляют Эразму счёт за то, что его издание не соответствовало стандартам текстологии XX века.

Это напоминает ситуацию, в которой потомки упрекали бы братьев Райт за то, что их первый аэроплан не был оборудован реактивным двигателем.

Истинная причина нападок Мецгера, однако, глубже.

Эразм не просто издал греческий текст; он сопроводил его своим латинским переводом и аннотациями, в которых позволил себе недвусмысленные высказывания в адрес духовенства.

Именно это, а не типографские ошибки, вызвало ярость его современников. И именно это, а не текстологические погрешности, делает его фигуру неудобной для современной критической школы.

Эразм был не просто текстологом; он был верующим христианином, для которого Писание было Словом Божьим, а не объектом научного препарирования. И эта его вера, сквозящая в каждой строке его аннотаций, раздражает тех, кто подменил веру критическим методом.

Мецгер представляет религию, которая не спасает и не преображает.

Это религия текста без Духа, буквы без жизни. Её адепты могут бесконечно спорить о том, какое чтение является более аутентичным, но они не способны произнести ни одного пророческого слова. Они знают всё о рукописях, но ничего — о Том, Кто стоит за этими рукописями. Их вера, если её можно так назвать, — это вера в метод, вера в разум, вера в способность человека собственными силами восстановить утраченный оригинал. Но это не та вера, о которой говорил апостол Павел: «Вера же есть осуществление ожидаемого и уверенность в невидимом» (Евр 11:1).

Заключение

Анализ главы из «Текстологии Нового Завета» Брюса Мецгера вскрывает глубокий методологический и духовный кризис современной библейской критики.

При всём своём техническом совершенстве она остаётся глухой к голосу Того, о Ком свидетельствует изучаемый ею текст.

Она заменила живую веру мёртвым знанием, пророческое вдохновение — правилами текстологического анализа, водительство Святого Духа — авторитетом Комитета.

Она породила особый тип религиозности — религию учёных, для которых Библия есть лишь объект исследования, но не Слово Божье, обращённое лично к ним.

Именно поэтому человек, вооружённый самыми передовыми методами критического анализа, продолжает оставаться совершенно слепым и бескрылым в вере.

Ибо «буква убивает, а Дух животворит» (2 Кор 3:6).