Мама

 Мама была красивой женщиной — не той броской красотой, что сразу бьёт в глаза, а такой, что раскрывается постепенно. Стоило ей улыбнуться — и лицо будто светлело изнутри, становилось тёплым и родным. А ростом она была совсем небольшой — как сама шутила, «метр с кепкой». Но при этом в ней было столько внутренней собранности и силы, что рядом с ней даже самые непростые дни становились чуть легче. Её талант преображал её до неузнаваемости: в созданных вещах женщина будто расцветала, и люди не зря называли её француженкой. Она всегда выглядела элегантно, хотя жили мы довольно скромно. Мама умела шить, вышивать, вязать, выбивать узоры на машинке. И это мастерство вкупе с прекрасным вкусом делали её настоящей «парижанкой», на которую все заглядывались.

А ведь рукодельничать она начала не по призванию и уж точно не от хорошей жизни. В те годы, сразу после войны, нужно было просто кормить семью. Уже потом, в пятидесятые, это стало и ремеслом, и отдушиной. Начинала с фуфаек и телогреек. Вату брали, распарывая старые матрацы, а с верхом было ещё сложнее: сатин и другие ткани были в страшном дефиците. Сошьёт одну-две штуки — и они с отцом идут на рынок. Он стоял с телогрейкой в каком;нибудь закутке, а мамочка продавала. Продать было непросто: частная торговля не поощрялась. Хорошо, если просто прогонят, а то и в милицию могли забрать: одна — ещё так-сяк, а если больше — значит, спекулянтка. Так и жили.

А потом, уже в начале шестидесятых, бабушка, папина мама, подарила книгу «100 фасонов платьев». Я обожала её — там такие выкройки! Многие мои наряды пошиты оттуда этими самыми руками. Очень хорошо помню, как полюбила реглан. Однажды я уже жила в другом городе и зашла в ателье — попросила сшить платье такого фасона. И услышала отказ: «У нас нет лекал». Для меня это был шок. Ни разу в жизни я не слышала, чтобы какой;то фасон казался сложным. Стоило показать в журнале наряд мечты — и он был готов! А самоучкой она была прирождённой.

Она приучала нас к труду и рукоделию: показывала, как важно не торопиться, как из простой строчки рождается вещь, которая кому;то будет в радость. Мы были рядом, помогали. Я, хоть и не слишком усидчивая, брала на себя мелкую работу — намётывала края, закрепляла ниточки, подавала иголки и катушки; сестра же сразу ловила ритм — её стежок к стежку выходил аккуратненько, ровно. И благодаря безупречному вкусу даже перешитые вещи — из старого платья выходила лёгкая блуза, из брюк получалась стильная юбка — всегда смотрелись со вкусом и по моде.

Помню, как заплетала мне косы. Она смачивала руки водой и плела сначала одну, потом вторую. Они у неё всегда получались тугие и никогда не расплетались так быстро, как если бы я делала это сама. В этих движениях было столько заботы, столько тихой нежности — словно каждая прядка закреплялась не только ленточкой, но и любовью.

Жизнь у нас была небогатой, но вкус и забота преображали наш быт — будь то выбитые шторы, вышитая картина или красиво сервированный стол. В праздники на нём всегда стелили белоснежную льняную скатерть. У меня они сохранились до сих пор. Да и вообще на столе в далёком детстве не было клеёнок — всё выглядело достойно, светло и празднично, даже в обычный день.

Когда работала, она почти всегда напевала — у неё был красивый голос. А ещё играла на шестиструнной гитаре! Была небольшого росточка, руки у неё были маленькие, и у неё сложился свой оригинальный обхват грифа — порой сетовала, что так неправильно, но приходилось приноравливаться. И всё равно исполняла романсы под гитару. Папа играл на трубе. Но вместе они не играли — я не помню этого и даже не представляю, как бы это звучало. Какофония? А может, джаз…

Она была потрясающей кулинаркой. Борщ… Родом из Краснодарского края, в нашей семье свёклу называли буряком, а пюре — толчёнкой. Мне передался её дар вкусно готовить, но я так и не смогла повторить тот борщ или вкус пирожков. Вроде делаю всё так же, но выходит иначе: во мне нет терпения и скрупулёзности, я больше импровизирую.

Мамина мама какое;то время жила у нас, и мамуля ухаживала за ней. В такие дни всё в доме будто подстраивалось под её тихий, размеренный ритм, и даже суета становилась мягче, будто сама собой теряла острые края.

Повзрослев, я сблизилась с ней по;настоящему — она стала для меня подругой. Как же сейчас не хватает этих разговоров, далеко не всегда про быт и повседневность… Мы могли часами обсуждать книги — она обожала классику, но с живым интересом слушала и про то, что читаю я, и порой находила в совсем новых текстах такие точные детали, что я смотрела на них будто заново. С ней можно было говорить про фильмы: она умела разглядеть и актёрскую работу, и то, как режиссёр выстраивает свет и паузы, и вдруг замечала что;то совсем простое — жесты, интонации героев, — и это делало картину объёмной. Иногда заговаривали и про медицину — не всерьёз, вскользь, но в словах сразу чувствовалась житейская мудрость: она умела связать то, что пишут про здоровье, с тем, как важно просто вовремя присесть, выдохнуть, дать себе передышку — совсем как в шитье, когда нельзя торопить строчку. В этих беседах она оставалась той самой матушкой, для которой мир — это множество нитей, которые можно аккуратно соединить, чтобы вышло что;то цельное и нужное.

Конечно, не всё в нашей жизни было гладко — так не бывает. В подростковом возрасте у нас бывали и баталии, да ещё какие. Долгое время я скрывала, что бросила музыкальную школу ради занятий в МТК, но затем призналась. Мама тогда, наверное, была права: музыка и театр — это две пряди, которые сплетаются в одну косичку. Но локоток уже не достанешь.

 А она вообще не могла сидеть без дела. Даже когда ей было около восьмидесяти и она передвигалась с помощью ходунков, всё равно выходила в огород — полоть грядки. По всему огороду стояли пенёчки - стоять подолгу уже не могла. Присядет на такой пенёчек, посидит минуту, будто только дух перевести, — и снова тянет руки к земле. Ни минуты без пользы. Ни дня без строчки.

Я тогда работала в ДК, и меня практически не бывало дома. До сих пор слышу её «Моя ж ты, дочечька…» — эту интонацию, эту нежность. Они во мне.

Если оглянуться, большую часть жизни я прожила с родителями. Детство, а потом, даже выйдя замуж, мы жили вместе. А позже, когда я уехала в деревню, через какое;то время, когда отец стал плохо видеть, а мать — с трудом ходить, они приехали ко мне. Могли жить у сестры или у снохи в Москве — брат к тому времени уже умер. Но она сказала: «Нет, в скворечнике не хочу. На земле — оно лучше».

Потом появились дети, и она стала бабушкой. К ней все тянулись: дети сестры, дети брата — все приезжали в Баку, на море. Она встречала их так, будто другого праздника и не надо: накрывала стол, смеялась над их болтовнёй. А мои дети были практически всегда рядом — и в Баку, и в деревне. Особенно крепко с ней сошёлся мой сын: он будто чувствовал, сколько в ней усталости и сколько — неиссякаемой заботы. Это он помогал родителям: носил отца на руках, поскольку тот действительно плохо передвигался, чтобы искупать его, помочь помыться и побриться. Сын потом тихонько позвякивал кастрюлями и что;то готовил, стараясь всё сделать так, как она учила. Ей удалось понянчить и моего внука — совсем немного, когда он был ещё крохой. Она держала его на руках и улыбалась той самой тихой улыбкой, от которой сразу становилось спокойно. Когда ему было почти три, её не стало.

Были и совсем простые, но дорогие сердцу ритуалы. В дни рождения, когда мы жили отдельно, я всегда ждала этого утра. Ещё едва;едва светало, вокруг стояла такая густая тишина, что телефонный звонок в ней звучал как колокол. И в трубке — её голос, тёплый;тёплый, будто она не за сотни километров, а прямо тут, на кухне, стоит и улыбается: «С днём рождения, родная!» день сразу будто выравнивался, становился светлее, даже если на улице шёл дождь.

Родителей уже нет рядом, но их тепло никуда не ушло.  Оно живёт в том, как дети иногда вдруг говорят теми же словами или останавливаются, чтобы просто посидеть в тишине, как любила она. Живёт в том, что даже сейчас, когда хочется опустить руки, я будто слышу её голос: «Не торопись, дочка, дай строчке лечь ровно». И я замедляюсь, вдыхаю поглубже — и продолжаю.

А её руки всё ещё поправляют мне воротник — даже когда её нет рядом