Русь моя!

I.
Ты не карта, где параллели — как швы на холсте,
Не пунктир городов и изгибов замёрзших проталин.
Ты — зияющий гул в первозданной моей голове,
Бесконечный глагол, что со временем глух и летален.
Ты — открытая рана небес над остывшей тайгой,
Где пульсирует свет сквозь древесную плоть перелеска.
Я сроднился навек с этой дикой твоей наготой,
С этим страхом полёта и бездны у края обреза.
Твои реки текут не к морям, а по венам моим,
Разбавляя густую смолу подколодного мрака.
Мы из глины одной. Мы молчим. И мы вместе кричим,
Когда падает небо свинцовой слезой Зодиака.

II.
Здесь пространство само отрицает прямую черту,
Здесь дорога петляет змеёй через топи и схроны.
Я впиваюсь в твою ледяную, немую версту,
Растворяя в сугробах свои неродные иконы.
Твои избы стоят без фундамента прямо во мгле,
Их пороги — граница меж сном и кромешным сознаньем.
Что ты прячешь, родная, в предельно холодной земле?
И какое безумие дышит за медным сияньем
Твоих маковок, вкопанных в твердь для защиты от тьмы,
Чтобы космос бескрайний не выплеснул звёздную пену?
В этом доме сквозном только вечность да голые мы,
С коченеющим сердцем, идущие в бой на арену.

III.
Моя Русь — это шёпот расплавленных колоколов,
Что отлили из чрева сожжённых дотла поколений.
Это пепел сгоревших надежд и основа основ —
Хрупкий хрящ неразгаданных, канувших в Лету видений.
Твои дети уходят в леса, в степи, в горный Алтай,
В бурелом, в узловатые корни, в каньоны, в ущелья.
Имена их стирает забвение — злой урожай,
Оставляя лишь долгое эхо в глухом подземелье.
Но куда мне идти, если я — сторож храма, простой пономарь,
Да и полюс магнитный гуляет внутри диафрагмы?
Я твой древний, больной, золотой колокольный звонарь,
Исковеркавший ритм позабытой языческой гаммы.

IV.
Я люблю этот ветер, несущий сухую пургу,
Эту вязкую речь, где слова тяжелы, словно брёвна.
Я стою на твоём окровавленном белом снегу,
И земля подо мной содрогается медленно, ровно.
Ты рождаешь своих сыновей из священной травы,
Из реликтовых вспышек таёжного древнего града.
Нам не нужно другой, иноземной, чужой синевы,
Нам достаточно яда. О, как нам достаточно яда
Этой горькой свободы, которой названия нет,
За свободу мы платим не золотом — костною крошкой.
Ты встречаешь закат. Ты вплетаешь в ладони рассвет.
Ты звучишь во мне зубчатой, древней губною гармошкой.

V.
Русь моя! Мой незримый, мой самый мучительный мир,
Сквознякам нараспашку, пропитанный мёдом и гарью.
Ты — единственный смысл, обращённый в античный ампир,
Замурованный ангел, прикованный намертво сталью.
Я твой нерв. Я твой голос. Я — сброшенный в логово стыд
Всех непризнанных истин, гниющих в архивах столетий.
Пусть твой купол однажды в холодную даль улетит,
Растворившись в последнем, пронзительном огненном свете,
Я останусь пылать в этой точке, где кончился свод,
Где сошлись параллели крестом на истлевшей бумаге.
Мой народ — это руссы, закалённый в огне хоровод,
Восстающий из мёртвых при каждом божественном взмахе.

VI.
Не спасти, не измерить, не вымолить тихий покой.
Только быть твоим криком, застрявшим в разорванной глотке.
Ты касаешься сердца озябшей, прозрачной рукой,
Рассыпаясь на кварц, серебро, адаманты и самородки.
Русь моя. Моя бездна. Молитва. Пробитая брешь.
Чернозём моих снов, где не всходят посевы иного.
Ты веками молчишь, но зачем-то по-прежнему ждёшь
Возвращения Слова. Лишь первого, вещего Слова!