любовь моя

Февральский наст дымился, точно жертвенник. Сквозь мартовский озноб пробился гул хтонический. Ах, как ты смела — первая жена моя — как Персефона ты, из царства мертвых, мой темный брак земли и неба, где ветки тянутся наверх, к тебе, когда ты так наивна и чиста как талая струя и пахнешь молоком и диким медом...


Еще беснуется февраль,
Ломает пляску вольная менада и тирсы культа твоего,
И белая слепая даль — прошу, не надо —
Стенает будто б от инсульта
Весенних вод. О, этот гул,
Что будит корни в сонной жиже!
Я в этот омут заглянул —
И хаос стал родного сердца ближе.

Там, под корой, слипается смола,
Как кровь в артериях Кибелы.
Земля нага и тяжела,
И почки набухают смело,
Впуская в этот мир экстаз
Подопытного микродоз псилоцибина.
Природа празднует приказ,
Чтоб ты сквозь занавес хлебнула эндорфина.

Пусть Пан играет на дуде,
Вплетая вздох в глухие очи,
И в каждой капле на узде
Горят языческие ночи.

Январь ушел, уходит март,
И обнажается основа:
Мир — это жертвенный азарт,
Где плоть становится готова.

Проснись. Разрушь стеклянный плен,
Где мысль стыдлива и убога.
Прими огонь моих колен,
Как принимают девы волю бога.


Любовь моя, а у любви глаза хрустальные,
В них — сок граната, бездна, хмель,
И ливней майских многотравие,
И жизни — вечная постель.


Шаг в шаг. На ощупь. По загривку скал.
Не оглянись. Не усомнись. Ни звука.
Я за спиной твоей, как пар,
Где каждый слог — предсмертная разлука.

Там, позади, густел подземный сок,
Корнями оплетая наши стопы.


Ты вел меня на волю, на восток,
Сквозь асфодели и глухие тропы.


Мир шелестел, как старое сукно,
И ты, одетая в готическое платье
Игралась с ним. Нам было всё равно...
Пройти по кромке лезвия в объятия.


Всего один безумный легкий скос
Твоих зрачков — и рухнет это зданье.
Земля вскипала от лавин и слез,
И замирала в горле с содроганием.

Любовь моя, глаза любви Её – признание,
Но ты не сузь их, упрашаю, милый!
Там, где за краем — света полушарие,
Не надсмехайся, ты, над женской силой...


Один лишь шаг... Один лишь шаг...
И ты на миг забыл закон Аида.
И тень моя, навзнич, упав, но как?!
Растаяла без ссоры и обиды.


А там...
В ночи махровой, где приятны ткани
Ее укрывших от забот чертогов,
Она перешагнула грани,
Где плоть людская сопричастна богу.

Он приходил как вздох, как шквал,
Как шелк крыла, могучий и незримый.
И разум, как безумный, призывал:
«Зажги огонь! Увидь, кто твой любимый!»


Рука тянулась к ней как к масляной лучине,
Но сердце знало: видимость — обман.
Секрет бессмертья скрыт в иной причине,
Где предрассветный зыблется туман..


Не обернулась, не спаслась, и сжав себя в ладонях...
Так, было, сдержанный порыв...
Она задула три свечи, что меркли на балконе...
И робко голову склонив...

К любви... забыв и гордость и тщеславие.
Пусть даже сгибну я во тьме тонущего Эреба,
Он — всё, он жизнь, он эпос и моё заглавие,
Мой личный космос, мир, живое небо.


Она осталась в темноте... сгибаясь... пьяна...
К запрету равнодушная и к высшему закону...
Утратив словно в тот же миг всю боль и раны:
И страх, и смерть, и зависть к Небосклону.


Тушует утро густо каплями с белил,
И на паркет ложится серый глянец.
Свет из-за штор столь многое сулил,
Как будто он — вошедший в дом её, родной, но чужестранец.

Сырой рассвет забылся ждать их у окна,
Поют деревья, мраморная кожа...
И комната покоем крещена,
И холод простыней щекочет кожу.

Грааль не пуст и не погиб.
А чувство — не застыло.
Так сердце возвращалось с фронта в свой Сахиб...
Врезаясь в Душу — золото в горнило.


А у любви глаза - глаза карие,
Но были ль эти карие глаза?
Иль это сна ночного марево,
И за окном — обычная гроза?


В дверном проеме вижу — пустота,
Ни шага нет, ни вздоха, ни ответа.
Осталась только складка у холста
И этот долгий, ровный шум рассвета.


Была то явь, иль бог, — растаял дымом,
Оставив шлейф бессмертия впотьмах?
Земля молчит о самом неделимом,
И застывает стрелка на часах.


Неважно, кто ты — Демон или Бог,
В моей груди для всех есть место!
И грех угас, едва перешагнув порог.
Разгадки нет в тоске немой портьеры.

Великий хаос побеждает Великая Любовь моя и Вера.

5 июля, 2026