Сострадание или скрытый садизм?

Сострадание или скрытый садизм?

Писатели часто обращались к страданиям животных, чтобы показать человеческую жестокость. На первый взгляд, в этом нет ничего страшного. Даже наоборот: писатель как будто борется за гуманное отношение к животным. Он показывает мерзость насилия, заставляет читателя пожалеть беззащитное существо, пробуждает совесть.

Но тут возникает неприятный вопрос: зачем он описывает это так подробно? Почему не ограничиться несколькими словами? Почему надо заставлять читателя видеть испуганные глаза животного, слышать его крик, чувствовать его беспомощность? Можно было бы и без этих подробностей.

У Тургенева в «Муму» смерть собаки становится нравственным ударом. Мы понимаем, что автор на стороне бедного Герасима и его собаки, а не на стороне барыни. Но всё равно художественная сила рассказа держится именно на мучительной сцене: живое, доверчивое существо должно погибнуть, чтобы читатель почувствовал всю мерзость барского произвола.

У Достоевского в «Преступлении и наказании» сон Раскольникова об избиваемой лошади — одна из самых страшных сцен русской литературы. Формально она нужна для раскрытия души героя, для показа ужаса перед насилием. Но Достоевский не просто сообщает, что лошадь забили. Он разворачивает сцену почти театрально: толпа, крики, удары, бессилие животного, детский ужас Раскольникова. Возникает ощущение, что писатель знает, насколько сильное оружие у него в руках, и сознательно доводит сцену до невыносимости.

У Толстого в «Холстомере» страдание лошади превращается в философский инструмент. Через судьбу животного Толстой говорит о собственности, тщеславии, эксплуатации, человеческой глупости. Но и здесь лошадь нужна как страдающее тело. Именно через её унижение, старость и гибель автор добивается особой силы воздействия. Он как бы говорит о человечестве, но расплачивается за эту мысль животное.

У Леонида Андреева в «Кусаке» особенно заметно это опасное сладострастие жалости. Собаку сначала мучают, потом приручают, потом снова бросают. Автор, конечно, обличает человеческую бессердечность. Но читатель всё равно оказывается втянут в почти мучительное наслаждение состраданием. Мы страдаем вместе с Кусакой, но одновременно читаем дальше. Значит, в этом страдании есть какая-то притягательная сила.

У Куприна в «Изумруде» лошадь становится жертвой человеческой корысти и жестокости. И опять перед нами благородная цель: показать, как люди губят красивое, сильное, невинное существо. Но художественный эффект построен именно на гибели животного. Без страдания лошади рассказ потерял бы значительную часть своей силы.

Так возникает странная двойственность. Писатель вроде бы защищает животное, но одновременно использует его боль как литературный инструмент. Он осуждает мучение, но сам же ставит сцену мучения, выбирает её длительность, подробности, степень ужаса. Он говорит читателю: “Посмотри, как это мерзко!” — но при этом делает всё, чтобы читатель действительно смотрел и не мог отвернуться.

Это не обязательно прямой садизм. Нельзя просто сказать, что Тургенев, Толстой, Достоевский, Андреев или Куприн были садистами. Такое обвинение было бы слишком грубым и, главное, недоказуемым. Но можно сказать осторожнее и, возможно, точнее: в подробном описании страдания животного есть область, опасно близкая к садизму.

Это не садизм действия, а садизм изображения. Животное мучается не в реальности, а на странице. Но писатель всё равно распоряжается его болью. Он делает её средством художественного воздействия. И чем талантливее писатель, тем сильнее это воздействие.

Иногда для такого эффекта даже не нужно длинного описания. Достаточно одного лишь точно выбранного слова.

В одном стихотворении о двух лебедях говорится:

Иголку подложили им в еду,
И съела хлеб тот лебедя подруга.

Казалось бы, автор хочет вызвать сострадание. Лебедь и лебедиха — символ любви, чистоты, верности. Один погибает, другой не может пережить утраты. Перед нами почти готовая романтическая легенда о верности до смерти.

Но именно слово “иголку” резко меняет ощущение от текста. Можно было написать: “лебедицу убили”, “лебедицу погубили”, “злая рука дала им хлеб”. Это было бы страшно, но обобщённо. А слово “иголка” сразу делает смерть телесной, мучительной, почти физиологически ощутимой.

В нём уже всё есть: орудие, намеренность, изощрённость, боль, медленное умирание, человеческая мерзость. Это не просто убийство, а убийство с выдумкой. Жертва должна сама доверчиво проглотить смерть. Маленький острый предмет оказывается внутри живого белого тела. Много слов уже не нужно. Одного слова достаточно, чтобы читатель почувствовал, как эта иголка мучает лебедя, не даёт ему жить, рвёт изнутри его хрупкое существование.

И вот здесь сострадание слишком опасно приближается к смакованию страдания. Автор вроде бы ужасается жестокости, но выбирает такую подробность, которая заставляет читателя не просто знать о гибели, а почти телесно её пережить. Это уже не только жалость. Это художественное давление на самое уязвимое место человеческого воображения.

Конечно, можно возразить: без такой подробности не было бы силы. Искусство вообще живёт точной деталью. Одно слово иногда значит больше, чем целая страница объяснений. Но именно поэтому точная деталь и опасна. Она может служить состраданию, а может незаметно перейти в наслаждение болью.

В человеке вообще есть тяга к страшному зрелищу. Недаром в старину на публичные казни приходили как в театр. Люди могли ужасаться, плакать, креститься, но всё равно смотрели. Чужая боль отталкивает и притягивает одновременно. Литература о страдании животных иногда использует тот же механизм, только в более благородной форме. Читатель как будто не наслаждается чужой болью, а сострадает. Но он всё равно смотрит.

Поэтому писатели, подробно изображающие страдания животных, не обязательно являются садистами в обычном смысле слова. Но они работают с материалом, который находится очень близко к садизму. Их сострадание смешано с художественным удовольствием от силы боли. Они защищают жертву, но одновременно превращают её мучение в средство искусства.

И в этом есть тревожная правда не только о литературе, но и о человеке вообще: мы осуждаем жестокость, но почему-то не всегда способны отвести от неё глаза.