Периоды полураспада

Собранный воедино триптих.
Простой, но честный вопрос: кем ты останешься, когда всё, что тебя поддерживало, исчезнет?

Кроатан:

* Падение Теночтитлана — 13 августа 1521 года
* Пропавшая колония Роанок — 1587–1590 годы
* Субкультура пачуко — конец 1930-х — 1950-е годы; расцвет пришёлся на 1940-е

Террор:

* Экспедиция Джона Франклина — 1845–1848 годы
* Судно «Мария Целеста» — 4 декабря 1872 года
* Исчезнувшая деревня у озера Анжикуни — 1930 год
* Пропавший IX легион — после 120 года н. э.
* Город Гелика в Ахее — 373 год до н. э.
* «Семья» Чарльза Мэнсона — 1967–1969 годы
* Перевал Дятлова — трагедия 1959 года

Другие:

* Александр Исаевич Солженицын — 1918–2008
* Дуранте дельи Алигьери (Данте Алигьери) — ок. 1265–1321
* Иоганн Вольфганг фон Гёте — 1749–1832
* Луций Местрий Плутарх — ок. 46 — ок. 119/120
* Джон Рональд Руэл Толкин — 1892–1973

_________________________

;Кроатан

II.

Пускай же прах древней столицы
Не вяжет памятью одной,
А, словно где-то под десницей,
Растёт в сознании живой.
Пускай напомнит он державам,
Ученьям, партиям, богам,
Что не дано великой славы
Тому, кто глух к людским слезам.

Пускай напомнит он владыкам,
Что трон непрочен для войны;
Жрецам — что жертва многолика,
И первые из жертв — жрецы.
Вождям — что в каждом триумфаторе
Спит прах, не знающий венца;
Толпе — что самый страшный автор
Не вытирает слёз с лица.

III.

И если где-то над водою
Опять встаёт багровый день,
И даль дрожит голубизною,
И храм бросает в небо тень,
То это значит: время снова
Нас подводить к черте готово,
Где нужно выбрать без прикрас
Не между ними — между нас.

Не между старым и грядущим,
Не между морем и землёй,
А между сердцем, властью ждущим,
И жизнью, слышащей покой.
Не меж Марией и Малинче,
Колибри Юга и Иисусом,
А между тем, кто ищет личный
Венец, и тем, кто строит дом.

Не между богом и кумиром,
Не между храмом и мечом,
А между теми, кто над миром
Себя поставил палачом,
И теми, кто в минуту мрака
Сумеет вымолвить одно:
«Пусть я погибну, но однако
Не стану делать зло зерном».

IV.

Так завершает круг поэма.
Не миром, купленным в цене,
Не ложным светом Вифлеема,
Не жертвой, сгинутой в огне.
Она кончается вопросом,
Который каждому дан в дар:
Когда придёт твой час под осень,
Что ты раздуешь — свет иль жар?

Когда к тебе придут с победой,
С ученьем, с верой, с правотой,
Сумеешь ли ты перед этой
Ослепшей, яростной мечтой
Сберечь в себе простое зренье,
Что человек не для знамен,
Что никакое искупленье
Не стоит сломанных имён?

Когда толпа, эпоха, смерть,
Держава, церковь, кровь и род
Потребуют отдать на плаху
Того, кто рядом, кто живёт,
Сумеешь ли сказать: «Довольно.
Ни Бог, ни честь, ни новый век
Не вправе строить колокольню
Из человеческих костей»?

V.

И если да — то, может статься,
Не зря в веках горел тот град;
Не зря пришли, чтоб повстречаться,
Два мира, полных тьмы и чад.
Не зря сквозь боль и разрушенье,
Сквозь пепел, голод и обман
Вошло в всемирное течение
Тяжёлое: Теночтитлан.

Не как экзотика музея,
Не как добыча для витрин,
А как предупрежденье веку,
Что человек не господин
Ни истины, ни избавленья,
Ни окончательной судьбы;
Он только хрупкое мгновенье
Меж тьмой, любовью — средь картин.

И если он забудет это,
То вновь, под новым именем,
Под знаменем прогресса, света,
Под флагом веры и огней,
Он повторит тот путь кровавый,
Опять сойдя к высокой лжи
И дом, и мать, и хлеб, и право,
И всё, чем дышат этажи.

VI.

Но если вспомнит — хоть однажды,
На миг, на вздох, на полуслове,
Что выше власти, веры, жажды
Стоит простое: быть в основе
Не хищным богом над другими,
Не тайным судией времён,
А человеком меж живыми,
Которым каждый наделён, —

Тогда, быть может, над водою,
Где столько пепла и золы,
Поднимется не крик о бое,
А тихий звук живой хвалы.
Не той, что требует закланья,
Не той, что жаждет покорить,
А той, что знает: состраданье
И есть единственная нить.

Тогда Малинче, и Мария,
Уицилопочтли, и «храм»
Не как враги, не как стихии
Предстанут обессилев нам,
А как напоминанье строго,
Что всяк, живущий на земле,
Несёт в себе лишь две дороги
И сам решает — свет нести…

VII.

И я кончаю не победой,
Не обвиненьем, не хулой,
А тем, что древнею беседой
Шумит над чёрною золой:
Пока мы помним цену ближних,
Пока нам стыд ещё знаком,
Пока не всё в нас стало книжным,
Законченным, сухим судом, —

Пока мы чувствуем, как хрупок
Любой порядок, трон и храм,
Пока в нас жив не только груз наш,
Но сердце, слышащее шрам,
До той поры не всё погибло,
И даже в пепле есть изъян.

I.

Два разных мира на пороге,
Мир Малинче и Марии.
К берегам на галеонах
Слуги Девы их приплыли.
Не будет больше крови Богу,
Сердец и мёртвых сыновей.
Среди залы, в грязи и пепле,
Царь и царица будут тлеть.

Тысячу лет — непобедимы,
Как вдруг, услышав грозный залп...
Две разных жизни повстречались
На словно «мёртвых» берегах.
Семьдесят лет до Роанока,
До всех божественных злодейств,
Европейцы и ацтеки —
Как день и ночь в ночном рассвете —
Друг друга встретили они.

Колибри Юга и Иисус.
Чтобы предать своих детей,
Учеников слепых и тех,
Кто королями звал — Пачуко.
Чьё пламя ярче сотен звёзд,
И Смерть Святая — благосклонна.
Кто покарает не мечом,
А человеческим пороком.

Она была в словах Малинче,
И в злате чуждых королей.
Не кровь — она просила больше:
Чтоб люди предали людей.

VIII.

Для света.
Пусть же дышит тихо
В веках
Твой прах,
Теночтитлан. ;

_________________________


;Террор

II.

Пускай же лёд не будет только
Застывшей белизной пустой,
Где мачты, скованные болью,
Скрипят под северной звездой.
Пускай он станет не укором
Одним погибшим кораблям,
А мерой тем, кто перед морем
Себя приравнивал к богам.

Пускай раскроет он учёным,
Героям, картам, королям,
Что мир не делиться на доли
И точно он не служит нам.
Что широта, туман и стужа
Не ждут ни флага, ни венца,
А человек бывает нужен...
Кому-то, где-то, до конца...

Пускай раскроет он команде,
Что долг не сводится к цепям,
Что верность, ставшая обрядом,
Легко приносит жертву нам.
Что можно выстоять у края
И всё же сердце потерять,
Когда, себя не узнавая,
Мы начинаем выживать.

III.

И если снова где-то к мете
Идёт тяжёлый, гордый ход,
И медь приборов, словно где-то,
В ладонях стынет и поёт,
То это значит: век упрямо
Нас снова ставит у черты,
Где рушится любая слава
Под белым мраком пустоты.

Не между честью и бесчестьем,
На грани с страхом и судьбой,
А между тем, что мы что вместе,
И тем, что каждый сам с собой.
Не между Севером и домом,
Не между картой и мечтой,
А между клятвой, ставшей ломом,
И милостью, ещё живой.

Не между богом и морозом,
Не между зверем и людьми,
А между внутренним обозом,
Где тянут слабых до зари,
И тем, кто в час последней каши
Сочтёт товарища грошом,
И, отвернув глаза от старших,
Сочтёт предательство умом.

IV.

Так начинается не гибель —
Она приходит не сперва.
Сперва мороз почти красивый,
Сперва торжественны слова.
Сперва по палубе маршрут,
И офицерский строгий взгляд
Ещё уверен: всё достойно,
И люди всё перенесут.

Но день за днём белеют лица,
И ночь длиннее, чем приказ,
И начинает шов крошиться
Частями; “мы” и “каждый” в нас.
Там, где вчера была команда,
Сегодня шёпот за спиной;
Там, где стояла честь у трапа,
Стоит расчёт глухой, земной.

И вот уже не лёд виновен,
Не зверь, не буря, не туман:
Виновен голод хладнокровный,
Виновен медленный обман.
Природа только сняла двери,
Подстёрла стены, свет, закон —
И человек в своей пещере
Остался сам себе судом.

V.

Над ними шли не только тучи,
Не только северный провал.
За ними, как немые слухи,
Брёл мир исчезнувших зеркал.
Там где-то лагерь на вершине
Разрезан ветром пополам,
И след босой по белой глине
Уходит к мёртвым валунам.

Там дом, где песни стали вхожи,
"Семья" — не кровь, а лишь капкан,
Где человек, любя, быть может,
Себя отдаст чужим рукам.
Там бриг пустой идёт по морю,
И кубрик чист, и стол накрыт,
Но будто кто-то в тихом споре
Из жизни вычеркнут и скрыт.

Там озеро хранит молчанье,
Где дым остался без людей;
Там войско, съеденное далью,
Песком укрыто до костей.
Там город, рухнувший под воду,
Не крикнул даже напоследок;
Там легион в чужую пору
Ушёл — и стал чужим наследьем.

Но все они — не часть «Террора»,
И не равны, не близнецы.
Они лишь тени у простора,
Где исчезают не следы...
Уверенность, что мы прочнее
Тьмы, голода, ветров, ночей,
Что нравственность живёт сильнее,
Чем страх за ждущих сыновей.

VI.

И всё же страшен не последний
Обледеневший смертный час,
А тот, невидимый, соседний,
Когда ломается каркас.
Когда не крик, не кровь, не пламя,
А мысль, та, что как игла:
“Он слаб. Он медлит. Он мешает.
Его судьба уже прошла”.

Вот там и гибнут идеалы,
Не громко, не среди знамён;
Не с песней, не перед металлом,
А в узком сумраке имён.
Когда товарищ стал запасом,
Когда молитва стала льдом,
Когда за каждым белым часом
Всё меньше места под добром.

Преданность тоже не святая,
Когда не слышит боль живых;
Она бывает, как слепая
Верёвка на руках чужих.
Она способна быть жестокой,
Когда хранит один устав
И тащит всех одной дорогой,
Не видя тех, кто слаб и прав.

Жестокость не всегда приходит
С оскалом, топором, огнём.
Она порой спокойно входит
В расчёт о “меньшем” и “потом”.
Она садится у постели,
Где бредит тот, кто шёл вчера,
И говорит: “Мы не успели.
Нам надо дальше. Нам пора”.

VII.

Тогда зачем же вспоминать их —
Не для того, чтоб осудить.
Нельзя из мрака вырывать их
И мёртвых заново судить.
Не всякий, павший возле льдины,
Был зверем, трусом, палачом;
И не любой, кто шёл единым,
Был прав в молчании своём.

Их участь — не простая басня,
Где добрый выжил, злой пропал.
Там каждый день был слишком ясен
И потому по швам трещал.
Там хлеб был мерой разговора,
Там сон был роскошью двора,
Там след забытого узора —
Стал всем не знаком, а нутром.

А тот, другой — не просто мрак,
Не ад, не дальняя река,
А тень, где человек, иссякнув,
Узнал, как коротка рука.
Не та, что к звёздам поднималась,
Не та, что мерила маршрут,
А та, что в темноте искала
Другую руку — и не тут.

И если есть в их смерти знанье,
Оно не в картах, не во льду:
Мораль не вечное сиянье,
А труд запятнанный в Аду.
Она не щит, от их распада,
Не клятва, сказанная вслух,
А то, чему дышать, на ладан
Не стать спасеньем только двух.

VIII.

Когда уйдут остатки в бездну,
Когда в снегу исчезнет след,
Когда останутся лишь "между"
Не сказанных всему в ответ,
Спроси себя не о победе,
Не о величии пути,
А о последнем человеке,
С которым можешь ты идти.

Сумеешь ли, когда всё сжато,
Когда нет хлеба и огня,
Не сделать слабого расплатой
За страх, себя вперёд казня?
Сумеешь ли сдержать ты зверя
И вспомнить “долг”, “закон”, “приказ”,
И, сам почти уже не веря,
В остатки разума вцепясь?

Не для героя на картине,
Не для отчёта королю,
А для того, кто рядом стынет,
Кто просит крошку и петлю.
Не для бессмертия в названии,
Не для легенды ледяной,
А чтобы в сути выживании
Не стать холодною страной.

I.

Два корабля вошли на Север,
Как входят в храм или в рассказ:
С молитвой меди, карт и веры,
С прямым огнём упрямых глаз.
“Террор” и “Эребус” — два имени,
Два тёмных ангела воды,
Две тяжких доли, бороздили
В пасть неоткрытой пустоты.

Они несли железо, книги,
Чай, порох, музыку, стекло,
И мир, уверенный, что двигать
Границы — значит есть добро.
Они несли порядок палуб,
Чины, часы, сухой журнал,
И каждый гвоздь казался знаком,
Тому, что хаос проиграл.

Но Север не вступал в беседу,
Не спорил, не грозил, не звал.
Он просто белую победу
Без торжества им открывал.
Он не был злом, не был возмездьем,
Не ждал раскаянья людей;
Он был пространством, где известно:
Всё лишнее падёт с костей.

И там, меж льдинами и мглою,
Где солнце ходит, как больной,
Не только корабли зимою
Вмерзали в неподвижный строй.
Там вмерзли звания и роли,
И гордость, взятая в поход,
И всё, что человек на воле
Считает крепче, чем живот.

IX.

Для памяти.

Пусть же не спит под белым небом
Ваш чёрный, скованный маршрут.

Террор и Эребус — два корабля.

И человек —
какой он есть.;

_________________________


;Другие

I.

Кто-то уснёт — и утром проснётся,
Тёплой ладонью коснётся стекла.
Кто-то уйдёт — и уже не вернётся
В дом, где опора его берегла.
Кто-то мечту свою вынесет к свету,
Кто-то оставит её у дверей;
Кто-то поверит, что выхода нету,
И станет безмолвней, чем снег у морей.

И не найдётся тут места судьбе,
Если под нею понять оправданье:
Мол, кто-то остался на самом дне,
Кто-то дошёл до чужого сиянья.
Нет, не судьба их свела под водой,
Не приговор, не небесная кара:
Просто душа, оказавшись одной,
Слышит себя не как песню — как рану.

Им, может быть, странным казался тот факт,
Что наказанье — не пламя, не бездна;
Что не приходит рогатый палач,
Что не распахнута чёрная местность.
Ад не всегда начинается там,
Где на пороге начертаны муки.
Он начинается в нас по частям,
Там, где мы прячем от ближнего руки.

II.

Пускай же ночь не будет только
Провалом между двух огней,
Где звёзды смотрят так негромко,
Что сердце делается злей.
Пускай она откроет ясно
Не высоту, не дальний свод,
А то, как в нас темно и страшно,
Когда никто не позовёт.

Пускай напомнит человеку,
Что звёздный свет, пришедший к нам,
Светил и тем, кто жил до века,
И тем, кто шёл по берегам.
Он падал в море над галерой,
На снег, на лагерь, на тюрьму;
Он был над доктором и Верой,
Над тем, кто рухнул в темноту.

Он был над флорентийцем строгим,
Когда тот вниз сходил во тьму;
Он был над тем, кто на дороге
Искал не славу, а вину.
Он был над тем, кто ждал ответа
У чёрной книги на столе,
И над землёй, где много света,
Но мало милости в золе.

И те, кто умерли, смотрели
На тот же холод высоты;
И те, кто будут после смерти
Рождаться в мире из золы,
Увидят тот же слабый пламень,
Тот же серебряный укор:
Что человек не только камень,
Не только страх, не только спор.

III.

И если снова где-то ночью
Стоит один на берегу,
И океан солёной тучей
Прячется в кокон, как в снегу,
То это значит: жизнь упрямо
Его подводит к той черте,
Где не природа, не держава,
А он сам — в своей зале.

Не между небом и водою,
Не между берегом и дном,
А между внутренней бедою
И тем, что названо добром.
Не между Фаустом и бесом,
Не между книгой и крестом,
А между знанием без сердца
И сердцем, ставшим ремеслом.

Не между грешником, судом,
Не между бездной и звездой,
А между тем, что было чудом,
И тем, что сделалось нуждой.
Не между мраком и спасеньем,
Не между «поздно» и «пора»,
А между собственным паденьем
И тихим стоном: «мне туда».

IV.

Так начинается не гибель —
Она приходит не сперва.
Сперва душа почти красива,
Сперва торжественны слова.
Сперва мы верим: всё понятно,
И каждый выбор — только мост,
И даже тьма в нас аккуратно
Лежит, как снег на ветках звёзд.

Но день за днём темнеют воды,
И глубже делается взгляд;
И все забытые невзгоды
Из-под молчания глядят.
Там, где вчера была причина,
Сегодня — трещина в груди;
Там, где стояла дисциплина,
Стоит усталое: «уйди».

И вот уже не мир виновен,
Не зверь, не холод, не приказ:
Виновен внутренний бездонный
Души немой в слезах рассказ.
Он знает же тебя без злобы,
И знает всё, что ты сберёг:
Предательство, твои ознобы,
Везде, где ты помочь не смог.

V.

Там, под водой, не только омут,
Не только кости кораблей.
Там наши мысли невесомо
Лежат без имени, без дней.
Там детский голос, позабытый,
Зовёт из комнаты пустой;
Там тот, кому ты был защитой,
Сидит за чёрною стеной.

Там те, кого мы звали
Чужими, дальними, людьми;
Там те, кого мы потеряли
И те, кого нам не найти.
Там мать, чей голос стал далёким;
Там друг, оставленный в беде;
Там враг, казавшийся жестоким,
Но плакавший в своей воде.

Там все «другие» — не чужие,
Не тени внешних берегов.
Они внутри тебя живые,
Без оправданий и долгов.
Они приходят не для мести,
Не для суда, не для огня;
Они садятся рядом вместе
И смотрят прямо на тебя.

VI.

И страшен здесь не самый нижний,
Не чёрный, ледяной предел,
А миг, когда ты видишь ближних
И понимаешь: ты не смел.
Не смел любить, когда просили,
Не смел принять, когда был прав,
Не смел простить, когда хоронили,
Последнее в себе сломав.

Душа, не белая страница,
Не чистый снег, не тихий храм.
Она умеет заблудиться,
Она бывает тесной нам.
Она не ангел за плечами,
Не вечный свет над головой;
Она с разбитыми мечтами
Стоит с распахнутой рукой.

И всё же в ней не только бездна,
Не только соль, не только страх.
Она хранит, почти безвестно,
Тепло в обугленных руках.
Она из пепла поднимает
Не гордый город, не венец,
А тех, кого мы забываем,
Когда приходит наш конец.

VII.

Вот почему их надо помнить
Не для того, чтоб воскресить.
Нельзя чужую боль заполнить
Своей красивой просьбой жить.
Не всякий павший был безгрешен,
Не всякий выживший — палач;
Но каждый был однажды взвешен
На тонком между «дать» и «взять».

И тот, кто в книге жаждал власти,
И тот, кто вниз сходил во тьму,
И тот, кто видел в человеке
Не образ — лагерную тьму,
И тот, кто в древних описаниях
Искал, где доблесть, где позор, —
Все знали: нет страшнее знанья,
Чем встретить собственный укор.

Плутарх молчит над именами,
Данте ведёт сквозь вечный лёд,
Гёте оставит нас с годами,
Где дух торгуется и ждёт.
Но ни один из них не скажет
За нас последнего «люблю»;
И ни один нам не прикажет
Прижать ладонь, сказать «молю».

VIII.

Когда уйдут остатки мрака,
Когда утихнет океан,
Когда душа, как после брака,
Увидит собственный обман,
Спроси себя не о победе,
Не о величии пути,
А о последнем человеке,
Кого ты можешь не найти

Сумеешь ли, когда всё сжато,
Когда нет веры и тепла,
Не сделать слабого расплатой
За страх, бегущий из тебя?
Сумеешь ли, почти не веря,
Что свет ещё чего-то ждёт,
Открыть внутри такую дверь,
Куда надежда вновь войдёт?

IX.

Для души.

Пусть же не спит над чёрным морем
Тот свет, что шёл через века.

Кто-то уснёт.
Кто-то не встанет.
Кто-то придёт издалека.

А снег выпадет —
белый и чистый.

И «другие» войдут не извне.

Они были всё время
внутри.

Душа.;